Сцена третья: Петербург, жаркое лето 1914 года
(продолжение 2)

Три северных военных округа, предназначенные действовать на случай угрозы со стороны Германии, были ещё не отмобилизованы, и германским дипломатам и генералам это было хорошо известно. Но Германия всё равно прибегла к угрозам в адрес России, ссылаясь на объявленную мобилизацию в четырёх южных округах. России на самом деле ничего не оставалось иного, как объявить о полной мобилизации. Каждый день промедления был чреват большой опасностью для страны, тем более что было известно, что Германия 28 июля уже встала на тропу войны и была настроена на мобилизацию.

Итак, всполошив Германию и Австро-Венгрию частичной мобилизацией, Россия не приступила к её проведению и на практике поставила себя в чрезвычайно рискованное положение, но зато дала формальный повод для проведения мобилизации армиям противника.

Утром того же 30 июля 1914 года, вероятно сразу после ухода посла Пурталеса, Сазонов звонил в генштаб Янушкевичу и сказал, что срочно должен переговорить с ним и военным министром. Сухомлинов оказался в это время в кабинете у Янушкевича, а кабинет начгенштаба располагался в пяти минутах ходьбы, так что Сазонов пошёл к ним пешком.

Оба военных были сильно возбуждены и заявили, что шансов на сохранение мира больше не осталось. Следовательно, нужно было немедленно приступать к всеобщей мобилизации армии. Австро-Венгрия в разговоре даже и не упоминалась – главная опасность исходила теперь от Германии. Янушкевич сказал, что, по полученным данным, мобилизация в Германии уже настолько продвинулась, что каждый час промедления мог обернуться большой катастрофой для России. Если Россия не объявит о мобилизации через 24 часа, то она вообще окажется бесполезной. Военные считали безумием сидеть сложа руки и ждать, когда противник нападёт на них.

Янушкеевич набрался храбрости и позвонил в Петергоф сам, но наткнулся на озлоблённость царя. Николай II набросился на него с упрёками, что тот пытается подтолкнуть его к войне. Смущённый гневом монарха, Янушкевич с трудом упросил императора не класть трубку и поговорить с Сазоновым.

Сазонов вспоминает, что попросил царя принять его вместе с Янушкевичем и Сухомлиновым. Прошли несколько минут тягостного молчания, прежде чем на другом конце провода раздался знакомый голос. Император спросил, с кем говорит, а потом поинтересовался, по какому делу. Сазонов попросил срочно принять всех троих к полудню. Снова наступила пауза, после которой царь сказал, что готов принять их к трём часам пополудни в месте с отъезжающим в Берлин Татищевым. Генералы с облегчением вздохнули: они вспомнили, как было трудно уговорить государя даже на частичную мобилизацию. Сазонов поехал домой переодеваться.

В 12:00 Сазонов и его помощник барон Шиллинг завтракали в модном ресторане «Донон», благо он был прямо за углом здания МИД. До визита к императору было ещё время, и министр решил подкрепиться. В зале ресторана «Додон» оказался министр сельского хозяйства А.В. Кривошеин (1857-1921). Разговорились. Кривошеин согласился с мнением Сазонова о том, что опасность представляла не Австрия, а маячившая за ней Германия. К разговору присоединилось ещё несколько посетителей, они тоже советовали Сазонову убедить царя в необходимости всеобщей мобилизации. Из «Додона» Сазонов вышел с вполне сформировавшимся мнением о том, что в беседе с Николаем II ему придётся выступать одним фронтом с генералами.

У Николая II в назначенное время никого не было, и Сазонова немедленно пропустили в его рабочий кабинет. Царь выглядел усталым и озабоченным. Утром 30 июля он уже получил от Вильгельма ответ на свою телеграмму, которая, в отличие от первой, к оптимизму не располагала. Кайзер писал, что «если Россия мобилизуется против Австро-Венгрии, то роль посредника, которую вы так любезно на меня возложили и которую я принял только по вашему желанию, делается сомнительной, если не совершенно невозможной». В конце телеграммы Вильгельм всю ответственность за решение возлагал на Николая.

Царь спросил министра, не будет ли тот возражать, если на беседе будет присутствовать генерал Татищев, который в качестве офицера связи при штабе кайзера Вильгельма в этот же вечер должен был выехать в Берлин. Сазонов ответил, что будет только рад присутствию хорошо знакомого ему генерала, но добавил, что поехать в Берлин ему вряд ли уже придётся.

– Вы полагаете, что уже слишком поздно? – спросил царь.

Сазонов ответил утвердительно.

Царь позвонил в колокольчик, и в кабинет вошёл Татищев. Обменялись любезностями. Татищев сказал:

– Да, нелегко принимать решения.

– Не вам, а мне придётся сделать это, – резко оборвал его царь.

В 15:00 Сазонов начал свой доклад и закончил его около 16:00. Царь в знак согласия с некоторыми тезисами доклада молча кивал головой. Он дал прочитать Сазонову ответ Вильгельма. Кайзер нахально утверждал, что мобилизация австрийской армии не является угрозой миру, а вот русская – определённо.

– Он требует от меня невозможного, – взволнованно произнёс царь. – Он забыл либо не хочет признать, что австрийская мобилизация началась раньше нашей, а теперь требует, чтобы мы её приостановили, не упоминая ни словом об австрийской стороне. Вам известно, что я дважды задерживал указ о мобилизации и, в конце концов, согласился на частичную мобилизацию. Если я сейчас приму требования Германии, то окажусь перед вооружённой австрийской армией безоружным. Это сумасшествие.

Сазонов сказал, что из телеграммы кайзера и из бесед с Пурталесом складывалось впечатление, что война стала теперь неизбежной, что о ней давно было решено в Вене, а Германия, вместо того чтобы остановить своего союзника, предъявляет России неприемлемые требования, равносильные капитуляции. В этой ситуации России не остаётся ничего иного, как срочно объявить всеобщую мобилизацию.

Царь помолчал, а потом произнёс:

– Это означает, что погибнут сотни тысяч русских. Как тут не испугаться перед таким решением?

Сазонов ответил, что ответственность за жертвы войны падёт не на государя и на его правительство, ибо русские сделали всё возможное, чтобы её предотвратить. Так что его совесть может быть чиста.

На бледном лице императора можно было увидеть следы внутренней борьбы. Наконец он с трудом произнёс:

– Вы правы. Нам не осталось ничего другого, как ждать нападение. Передайте начальнику генштаба мой приказ о мобилизации.

Сазонов покинул государя и пошёл звонить Янушкевичу.  Генерал выслушал и сказал, что его телефон сломался. Сазонов на другом конце провода улыбнулся: Янушкевич давал понять, что он не поднимет трубку, если царь снова передумает и станет звонить ему по телефону, как это уже было накануне. Впрочем, на сей раз опасения Янушкевича не оправдались, и отменять указ не пришлось. В контрассигнации указа нужды не было – нужные подписи были собраны накануне.

В 17:00 Добровольский смог, наконец, отправить циркуляр в округа. Всеобщая мобилизация, начавшаяся на следующий день, 31 июля 1914 года, стала фактом.

В Берлин кузену Вилли полетела очередная телеграмма от кузена Никки:

«Я посылаю сегодня ночью Татищева с инструкциями. Принимаемые теперь военные меры были решены пять дней тому назад для защиты против Австрии. Я надеюсь от всего сердца, что эти меры никоим образом не повлияют на ваше положение посредника, которое я ценю очень высоко. Необходимо сильное давление с вашей стороны на Австрию, чтобы могло произойти соглашение».

На следующий день царь ещё раз объяснил, что начавшуюся мобилизацию по техническим причинам остановить невозможно, и заверял кайзера, что русская армия первой военные действия не начнёт. Вильгельм отвечал, что он тоже якобы сделал всё, что мог в этой ситуации и дальнейшую ответственность «за ужасное несчастье» с себя снимает:

«От вас зависит отвратить его. Моя дружба к вам и к вашей стране, завещанная моим дедом на смертном одре, всегда для меня священна. Я был верен России, когда несчастье поразило её, особенно во время последней войны. В настоящий момент вы ещё можете спасти европейский мир, остановив ваши военные приготовления».

Сделаем несколько существенных замечаний о поведении русского императора Николая II. В истории утвердилось мнение о том, что это был нерешительный, бесхарактерный человек, подверженный влиянию со стороны. Об этом вроде бы свидетельствует и изложенная выше история с мобилизацией. Но так ли это на самом деле? Например, германский адмирал А. Тирпиц утверждал, что царь, в отличие от своего ближайшего окружения, обладал очень твёрдым характером. К тому же он был честным политиком и ожидал честности и со стороны своих партнёров в Европе.

Об упрямом характере сына писала его мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна и в.к. Ольга, сестра монарха. Об этом свидетельствуют и многие поступки Николая II. Раз приняв решение, он неуклонно следовал ему и редко менял его в угоду каким-либо посторонним мнениям. Да, он был подвержен внушениям со стороны царицы Александры Фёдоровны, но это было естественным явлением  в той полной интриг и обманов обстановке, в которой у царя не было истинных и искренних друзей. Единственным другом была его супруга.

Кажется, очень точно характеризует русского самодержца Н.А. Епанчин. Известные колебания Николая II он объясняет не характером, а недостаточной его компетентностью, явившейся следствием плохой подготовки его как наследника к управлению огромной страной с фундаментальными проблемами и противоречиями. Это была не вина Государя, а его большая беда. По многим кардинальным вопросам у царя не было своего мнения, и он был вынужден прислушиваться к советам своих министров и советников. А вот советники у него были сплошь и рядом худые и недобросовестные. Это объясняет и его колебания в вопросе о мобилизации русской армии, тем более что он искренно пытался предотвратить войну и использовать малейшие возможности для сохранения мира.

...А 31 июля⁹⁹, взволнованный Пурталес передал Сазонову германский ультиматум, в котором содержалось требование демобилизации всех выставленных против Австро-Венгрии и Германии русских резервов. Мало того, что это требование было технически невыполнимым, но оно опять было составлено в грубых недопустимых в дипломатическом общении тонах. При этом австрийская мобилизация уже была завершена, а Германия через так называемый подготовительный период тоже шла к ней полным ходом. После истечения упомянутого 12-часового срока Вена неожиданно выразила пожелание возобновить прерванные ею же русско-австрийские переговоры. Очевидно, что центральные державы, осознав абсурдность своего ультиматума, решили иным путём внести смятение в русские ряды. Предложение это было с самого начала бесполезным: ничего остановить было уже нельзя, и всё это преследовало лишь пропагандистские цели, чтобы показать всему миру, что зачинщики войны были якобы настроены миролюбиво.

Примечание 99. Перед вручением накануне ультиматума германский посол встречался с Николаем II и якобы пытался предупредить царя о последствиях русской мобилизации. «Вы действительно полагаете?», - спросил царь отсутствующим голосом. Когда Пурталес заговорил об опасности угрозы всем монархиям, втянутым в войну, Николай II в ответ показал пальцем на небо, давая понять, что всё зависит от Бога. Конец примечания.

И действительно, 1 августа со стороны Германии последовал шаг, который расставил все точки над «i»: она объявила о мобилизации армии. Николай II в этот день отправил своему кузену последнюю телеграмму:

«Я понимаю, что Вы вынуждены провести мобилизацию, но я хотел бы иметь такие же гарантии от Вас, какие я дал сам, что эти меры не означают войны, и что мы будем продолжать вести переговоры о сохранении всеобщего мира, такого дорогого для наших сердец. С Божьей помощью наша долгая и испытанная дружба будет способна предотвратить кровопролитие. С надеждой жду Вашего ответа. Никки».

Царь хватался за  каждую соломинку.

Вильгельм отвечал, что единственный способ избежать войны – это «немедленный, ясный и безусловный ответ вашего правительства. До получения этого ответа я, к моему большому сожалению, не могу обсуждать вашу телеграмму по существу. Я очень серьёзно прошу вас немедленно отдать приказ вашим войскам ни в коем случае не производить ни малейшего нарушения границы».

Пурталес появился на Певческом Мосту в 19:00 и первым делом спросил Сазонова, готова ли Россия дать удовлетворительный ответ на вручённый накануне ультиматум. Сазонов ответил отрицательно, добавив, что мобилизацию остановить уже невозможно, но Россия по-прежнему готова продолжить переговоры об урегулировании кризиса.

Пурталес, выходец из богатой французской гугенотской семьи и большой патриот Пруссии, но не настроенный, по словам Бъюкенена, на сглаживание трений, повторил свой вопрос и обратил внимание министра на тяжёлые последствия для России в случае невыполнения условий ультиматума. Сазонов был вынужден повторить свой ответ. Тогда граф достал документ и повторил свой вопрос в третий раз. Сазонов в третий раз сказал, что никакого другого ответа у него нет.

– В таком случае, – сказал дрожащим голосом Пурталес, – от имени своего правительства я уполномочен передать вот эту ноту.

Дрожащей рукой он передал министру документ. В ноте содержалось объявление войны России. По недосмотру посла в ней содержались два варианта текста, но Сазонов сразу не обратил на это внимания – слишком драматичной была ситуация, да и сам текст ноты показался министру «мягким».

После этого посол подошёл к окну, прислонился к подоконнику и со слезами на глазах произнёс:

– Кто мог предугадать, что мне придётся покидать Петербург при таких обстоятельствах!

– Проклятие наций будет на вас, – сказал Сазонов.

– Мы защищаем свою честь, – едва сдерживая рыдания, произнёс Пурталес.

Сазонову стало по-человечески жалко коллегу, он подошёл к нему, и «коллеги» обнялись. После этого посол неровной походкой вышел из кабинета. 2 августа германское посольство покинуло столицу Россию. В отличие от отъезда нашего посла С.Н. Свербеева, подвергшегося нападкам уличной толпы, отъезд Ф. Пурталеса и его персонала прошёл совершенно спокойно. Бесчинства толпы у германского посольства начались позже.

Австрийцы отозвали графа Савари 6 августа.

Император Николай II узнал об объявлении войны час спустя.

Он сидел в кругу своей семьи в Александровском дворце в Царском Селе. При получении известия все заплакали. Потом вся семья отправилась в дворцовую церковь и долго молилась. В 21:00 во дворец прибыли Сазонов, Горемыкин, другие министры, послы Бъюкенен и Палеолог. Когда 2 августа царь прибыл в Зимний дворец на заседание правительства, все обратили внимание, что выглядел он осунувшимся и больным. Он стоял рядом со своими министрами с воспалёнными глазами, слушал, но, кажется, не слышал, о чём они говорили.

Берлин ответа русского правительства не дождался. Германия вступила в войну, так и не удостоверившись, начались ли военные действия, или армии всё ещё стояли на своих исходных позициях. Во всяком случае, на западе пока всё было тихо. Да и русская армия по-прежнему ещё не вступила в соприкосновение ни с германской, ни с австрийской армией. Русская сторона на всякий случай учитывала сделанное Веной предложение о возобновлении переговоров, до последнего момента поддерживала в себе надежду на мирный исход конфликта и приказа о переходе австрийской границы не отдавала. Германия находилась в позиции бойца, вынувшего меч в защиту союзника, на которого ещё никто не напал. Берлину, конечно, это не нравилось, и германское правительство направило своему «блестящему секунданту»¹⁰⁰ указание немедленно объявить войну России. «Секундант» выполнил указание старшего брата через 6 дней после объявления войны Германией.

Примечание 100. Так кайзер Вильгельм II называл Австро-Венгрию. Конец примечания.

2 августа немцы вручили ультиматум Бельгии, а 3 августа – Франции. Люксембург германская армия подмяла под себя без всякого предупреждения.

«Если искать в это время главных персональных виновников завязавшейся войны», – резюмирует Гарт, – «то ответственность безусловно должна пасть на трёх человек: Берхтольда, Конрада и Мольтке». Мы бы добавили к этому списку Бетмана, Ягова и Циммермана.

В последующие годы в адрес русского правительства высказывалось много критики и за совершённое, и несовершённое им накануне войны. Интересный разговор с начальником РОВС генералом Е.К. Миллером на страницах своих мемуаров приводит князь С.Е. Трубецкой. Миллер подверг жестокой критике действия министра иностранных дел С.Д. Сазонова и высказал примерно ту же мысль, что и В.Н. Ламздорф, которую мы приводили выше: нужно было любой ценой остаться за рамками этой бойни, даже если бы России пришлось пойти на непопулярные и горькие для её достоинства уступки.

– Лет через десять, – сказал генерал, – Россия была бы настолько сильна, что могла бы диктовать Германии и Австрии свои условия.

С.Е. Трубецкой, представитель русской аристократии, имевший в самых высших слоях царской администрации и в среде военных большие связи (дядя князя занимал пост заведующего Ближневосточного отдела МИД России при Сазонове), возразил ему:

– Вот именно поэтому я очень сомневаюсь в  том, что тогда было возможно сохранить мир. Германия видела рост России и боялась её. Проект превентивной войны назревал в Германии давно. Удар по Сербии был, в сущности, ударом по русскому престижу. Войны можно было избежать только одним способом: перевернуть наизнанку всю нашу внешнеполитическую систему и войти в союз с Германией. Но очень спорно, сулил бы нам этот союз больше роз или больше шипов… Я бы на него не пошёл.

– И я тоже, – согласился Миллер. – Я говорю о другом. Надо было тогда бросить Сербию, и войны бы не было, а потом, усилившись, мы могли бы воздать то же Сербии сторицей.

Трубецкой возразил, что такой мир был бы непрочен и недолог. Германия, почувствовав слабость России, стала бы предъявлять ей всё более наглые и далеко идущие требования. Предав Сербию, Россия могла бы выиграть 1-2 года мира, а потом обстоятельства всё равно вынудили бы её к войне. Усиление в военном отношении давало бы Германии лишний повод для обвинения русских в провокации и только бы ещё больше усугубило международное положение России.

Миллер признаёт, что из-за двух лет мира, конечно же, не стоило идти на унижение России, но почему, спрашивает он, было невозможно добиться более длительной передышки?

Князь пишет, что этот спор, происходивший в 1936 году во Франции, закончился тогда нерешённым. Два года спустя, Франция под напором той же Германии, следуя логике Миллера, бросила на произвол судьбы своего союзника Чехословакию в надежде «сохранить мир и усилиться». И что? Удовлетворилась ли Германия этой «подачкой», и помогло ли это Франции через два года достойно встретить агрессора? Зато за ней навсегда осталось клеймо предателя. А.А. Брусилов тоже пишет, что у царя не было выбора: если бы он оставил в беде Сербию, волна общественного негодования смела бы его не в 1917, а уже в 1914 году.

Россия, пишет Трубецкой, поступила с Сербией рыцарственнее, чем Франция обошлась с Чехословакией. «Это рыцарство привело нас к гибели», – продолжает он, – «но, думаю, если бы мы поступили, скажем, как Франция в Мюнхене, война всё равно бы разразилась, и её последствия были бы, вероятно, приблизительно теми же. Так, по крайней мере, честь России осталась незапятнанной». И завершает мысль словами: «Я никак не могу бросить камня в наше правительство за его действия в 1914-м – что теперь в моде. Оно сделало всё, что могло, для сохранения мира – большего сделать было нельзя. Что бы сделал в таком случае гениальный государственный человек, мы не знаем и знать не можем – на то он и гений! Но, ставя себя на место человека нормальных способностей, например, С.Д. Сазонова, я думаю, что счёл бы себя обязанным поступить тогда так же, как и он».

Великий князь Алексей Михайлович считал, что в июльские дни 1914 года здравый смысл отсутствовал у государственных деятелей всех великих держав. Все были правы, и никто не хотел признать себя виновным. Нельзя было найти ни одного нормального человека в странах, расположенных между Бискайским заливом и Великим океаном. Целый материк совершал самоубийство.

До самого 1914 года внешняя политика Петербурга была нацелена на то, чтобы любой ценой избежать открытого столкновения с Германией. Но дипломатическое обеспечение России так и не было завершено, внешнеполитические обстоятельства складывались не в пользу России.

В заключение приведём одну цитату, автора которой предлагаем угадать читателю:

«Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань была уже видна. Она уже пережила бурю, когда всё обрушилось на неё. Все жертвы были принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена…

В марте царь находился на престоле; Российская империя и русский народ держались; фронт был обеспечен, и победа казалась бесспорной.

Согласно поверхностным суждениям, характерным для нашего времени, царский режим принято считать недальновидной, прогнившей, ни на что неспособной тиранией. Однако обзор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен скорректировать эти легковесные представления и привести главные факты. Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она выдерживала, по бедствиям, которые она перенесла, по неистощимым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, которые она осуществила…

…Почему Николаю II отказывают в этом суровом испытании? Он совершил много ошибок, а кто из правителей их не совершал? Он не был ни великим полководцем, ни выдающимся правителем. Он был всего лишь простым и искренним человеком средних способностей, мягкого нрава, в своей повседневной жизни во всём следовал своей вере в Бога. Однако бремя принятия важнейших решений лежало на нём. В верхах, где, решая проблемы, надо говорить «за» или «против», где события переступают пределы человеческого разумения, где всё неисповедимо, ответы давать приходилось ему… Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твёрдо? Уйти или проявить стойкость? Вот поле сражения Николая II. Почему же не воздать ему за это должное? Самоотверженный порыв русских войск, которые спасли Париж в 1914 г.; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; победы Брусилова; вступление Росси в кампанию 1917 года непобедимой, более сильной, чем когда либо. Разве во всём этом не было его доли?

…Царь сходит со сцены. Его и всех любящих его предают на страдание и смерть. Его усилия преуменьшают, его деяния осуждают, его память порочат. Остановитесь и скажите: а кто другой был способен на это?»

Ну, что, читатель, ты угадал, кто написал эти строки. Вряд ли.

Это написал Уинстон Черчилль.

Григорьев Борис Николаевич