Явление девятое: Сараево, июнь 1914 года
(продолжение)

…Воскресенье 28 июня было очень жарким.

Гаврило Принцип без всяких объяснений ушёл от Илича в город. Неделко Чабринович, сын полицейского агента, тоже вышел из дома, оставив своей бабушке небольшую сумму денег и путаное объяснение относительно своих планов на этот день. Он сказал ей, что уезжает надолго, а сестре объявил, что больше дома никогда не появится. Выйдя на улицу, он расплакался – то ли от переполнявших его чувств, то ли от мысли о несчастном отце, с которым он то и дело спорил и никак не мог добраться до истины.

Одетый в свой выходной костюм, Неделко отправился в фотоателье и попросил фотографа сделать портретный снимок. Фотограф предложил ему сесть на стул, но, обнаружив, что из его внутреннего нагрудного кармана пиджака что-то выпирает и портит весь вид, предложил клиенту освободить карман. Террорист пришёл  в ужас: в кармане лежала бомба! С трудом сохраняя самообладание, Чабринович сказал, что всё это не важно, сойдёт и так. Фотограф пожал плечами, скрылся за чёрным покрывалом и «щёлкнул». Из объектива «вылетела птичка» и запечатлела Чабриновича в позе «нога на ногу» и с каким-то бумажным рулоном в правой руке. Он получился на снимке серьёзным, нахохленным и испуганным, словно воробей при виде кошки. Пиджак был расстёгнут на все пуговицы, полы его свободно свисали, и никакой выпуклости заметно не было.

Из ателье Неделко зашёл к своему приятелю и попросил получить его фотографии и отдать их бабушке.

Жертва покушения в это время стояла на коленях в своём номере гостиницы «Босния» и молилась – отнюдь не о спасении тела, а о  спасении души. Эрцгерцог  был  набожным человеком. Перед отъездом в Сараево в номере эрцгерцога устроили импровизированную часовню. Было тихо и непереносимо жарко. За спиной Франца Фердинанда стояли коленопреклонённые супруга и её фрейлина Ланюс, а чуть поодаль – офицерская свита. Слова молитвы на  латыни  были похожи на жужжание пчелы, и казалось, что она никогда не кончится. Все изнемогали от духоты и ждали, когда же патер закончит службу.

«Жужжание» кончилось. Все встали и, получив благословение от священнослужителя, направились к дверям. Мысли супруги эрцгерцога, только что получившей по телефону из Чехии уведомление о том, что её сыну Максу во вторник предстояли экзамены, были заняты скорым свиданием со старшеньким. Они вышли в парк, прошли мимо бюветов и ванн, сели в авто и поехали на железнодорожную станцию. В этот день Франц Фердинанд был одет в зелёный мундир австрийского фельдмаршала с развевающимся плюмажем на форменном шлеме.

На вокзале в Сараево их ждал генерал-губернатор Оскар Потиорек с автомобилями и отцами города. После короткого осмотра только что отстроенных казарм гостям предстояло поехать на завтрак в губернаторский дворец – по-турецки конак. Кортеж состоял из шести автомобилей: в первом авто ехали бургомистр Сараева Фехим-эфенди Чюрчич и полицмейстер, во втором – эрцгерцогская пара и Потиорек, за ними – свита, остальные нотабли города и офицеры гарнизона.

Осмотр казарм занял не так много времени, но его будет достаточно, чтобы ближе познакомиться с губернатором Потиореком, который сидел на раскладном сидении авто и, обернувшись к восседавшим на заднем сидении высоким гостям, рассказывал о достопримечательностях города. Рядом с шофёром на переднем сидении сидел граф Харрах, владелец автомобиля.

Это был день генерал-губернатора Потиорека. Он добился приезда на манёвры Франца Фердинанда, и теперь сиял от счастья. В 1912 году, во время балканской войны, генерал Потиорек запустил в обращение крылатую фразу, подхваченную всеми воинственно настроенными генералами империи. Он тогда сказал: «Ради Бога, только никакого сраного мира!». Он обратился к начальнику генштаба австрийской армии генералу Конраду фон Гётцендорфу и предложил начать превентивную войну против Сербии. Момент, по его мнению, был очень удачным. Если его упустить, то в империи начнётся разброд и шатание, многие офицеры уже и так разочарованы слабой позицией монархии по отношению к Белграду. Но на войну Вена тогда не решилась, и Потиорек был очень разочарован.

Зато сегодня он пребывал в прекрасном настроении. Проехали табачную фабрику, римско-католический собор, школы, мечети, и генерал-губернатор с хозяйской гордостью показывал гостям то один объект, то другой. Франц Фердинанд и София увидели всё или почти всё – ведь город был не таким уж и большим, но им не встретилась лишь одна достопримечательность, которая была необходимой составляющей любой официальной церемонии или официального визита в Австро-Венгрии – солдаты. Обычно, где бы ни появлялись члены императорской семьи, везде их сопровождали военные, разодетые в самые красивые мундиры Европы: голубые кители и красные фески боснийских полков, голубые кители и красные шаровары богемских драгунов, красно-серебряные мундиры венгерских лейб-гвардейцев, голубые шаровары пехотинцев, чёрно-зелёные цвета ополченцев из ландвера, зелёные мундиры егерей.

На сараевских улицах в этот день никаких солдат и военных вообще не было.

Через несколько дней Потиорек в докладе в Вену напишет, что во время визита Франца Фердинанда в Боснию были приняты все меры безопасности, полагающиеся второму лицу империи – точно такие же, какие, якобы, были приняты во время визита императора Франца Иосифа в Боснию в 1910 году. Это будет наглая, беспардонная ложь. Тогда на улицах, по которым проезжал кортеж с императором, сплошными шеренгами стояли солдаты боснийской армии, а накануне визита было арестовано около 200 потенциально опасных молодых боснийцев. В июне 1914 года такие ненадёжные элементы тоже состояли на учёте в полиции, но все они остались на свободе. Один из детективов заметил бродившего в окрестностях гостиницы «Босния» в Илидже Неделко Чабриновича и доложил об этом начальству. Полицмейстер сказал, что никакими компрометирующими материалами на него полиция не располагает. «От самоубийц с цианистым калием в кармане не спасёшься», – оправдывался Потиорек неделю спустя в своём докладе в Вену.

Не исключено, что Потиорек, следуя позиции венского двора, просто не хотел оказывать «излишних» почестей эрцгерцогской паре, а потому ни один из 22 тысяч солдат боснийской армии на улицах Сараево не появился. Впрочем, есть версия о том, что сам эрцгерцог был против того, чтобы прятаться за спины своих солдат и от громоздких и непопулярных мер безопасности отказался.

...Солнце уже было высоко, лёгкий ветерок шевелил развешанные на каждом доме флаги, жители, в особенности мусульмане, высыпали на улицы приветствовать гостей из Вены, многие кричали «ура». Пошёл одиннадцатый час, Илич стоял в толпе встречающих на Аппелевской набережной и при приближении кортежа автомобилей шепнул стоявшему рядом Мехмедбашичу:

– Ну, не подведи, будь сильным!

Ещё четыре террориста стояли на улицах города и ждали благоприятного момента для решительного шага: Чабринович и 17-летний Васа Чубрилович на набережной рядом с мостом Кумурья оказались ближе всех к маршруту кортежа, Принцип на расстоянии ста метров от них у Латинского моста⁸⁰, а между ним и ратушей стоял Грабеж.

Примечание 80. В Югославии мост был переименован и получил имя Гаврило Принципа. Конец примечания.

Кортеж проехал мимо Мехмедбашича и повернул к ратуше. Мусульманин и на этот раз оказался «не в счёт» и продемонстрировал «пустое место». Позже он объяснит своё поведение тем, что помешал полицейский, который неожиданно возник рядом с ним. Полицейский, мол, мог увидеть бомбу, арестовать его, и тогда заговор бы раскрылся на самом первом этапе.

Чабринович, как потом показал свидетель, видевший его в критический момент на набережной, тоже выглядел странно: он всё время похлопывал рукой по нагрудному карману расстёгнутого пиджака, обращая этим на себя внимание прохожих. Когда кортеж стал приближаться, он достал из кармана какой-то предмет и стал стучать им по фонарному столбу. Свидетель сказал соседу:

– Глянь-ка: вон тот тип при виде наследника хочет закурить трубку!

Драма уже превращалась  в водевиль.

Чабринович курить не собирался. Несколькими ударами о фонарный столб он благополучно снял бомбу с предохранителя, а потом, увидев прямо перед собой генеральскую шляпу с плюмажем, украшавшую голову эрцгерцога, бросил в неё бомбу. Потом он на суде рассказывал, что в этот момент встретился с Францем Фердинандом взглядом.

Эрцгерцог видел, что брошенный предмет летит прямо в его любимую супругу, и инстинктивно заслонил её рукой. Он сидел ближе к террористу и, кажется, прервал полёт бомбы, которая, встретив высокородную  длань, изменила  направление, упала на откидной верх авто, а оттуда скатилась на мостовую. Через несколько секунд раздался взрыв, но уже под следующим, третьим экипажем праздничного кортежа. Граф Харрах, не потерявший самообладания, громко, с нескрываемым сарказмом, крикнул своему шофёру:

– Браво, теперь придётся здесь торчать!

Граф думал, что звук разорвавшейся бомбы имел своё происхождение от прокола шины, и пришлось бы задержаться для её починки или замены.

Шофёр боковым зрением наблюдал полёт бомбы и нажал на газ. Машина увеличила скорость, и поэтому бомба упала на откинутый верх машины, а потом свалилась на мостовую. После взрыва Франц Фердинанд приказал ему остановиться и оглянулся назад. Только теперь ему стало ясно, что произошло. Потиорек сидел, побледнев, как полотно, и молчал. Кортеж остановился, офицеры и чиновники выскочили из следующих авто и подбежали к эрцгерцогу, чтобы убедиться, что он жив и невредим.

Чабринович успел беспрепятственно открыть склянку с ядом, сделать глоток и зачем-то прыгнуть в реку. В его голове смешались  сразу две несовместные мысли: покончить с собой согласно инструкции и спастись от ареста. Река была очень мелкой, и там его обнаружили стоящим на коленях – вероятно, начал действовать яд. Первыми за ним в воду бросились двое в гражданском: парикмахер и владелец ларька. Они его схватили и держали до появления полицейских.

В авто №3, под которым взорвалась бомба, сидела фрейлина Ланюс и держала на коленях окровавленную голову подполковника Мерицци – того самого адъютанта, который уговорил эрцгерцога остаться на воскресенье в Сараево. Подошёл лейб-лекарь эрцгерцога и осмотрел рану на затылке адъютанта. На тротуаре лежали несколько раненых сараевцев, задетых осколками от бомбы. Впрочем, раны были лёгкие, и раненые страдали больше от страха, нежели от взрывного устройства. Раздался голос гофмаршала Румерскирха:

– Не останавливаться, не останавливаться!

В это время от Латинского моста к месту происшествия незаметно приближался какой-то молодой человек. То был Гаврило Принцип. Что точно произошло, он не знал, но на суде рассказал, что его переполняло чувство гордости и радости за Чабриновича: покушение удалось! Но, подойдя поближе, он увидел, как полиция уносит бледного и обмякшего всем телом товарища, и услышал, что покушение не удалось. Мелькнула мысль вытащить пистолет и пристрелить сообщника, чтобы тот не выдал остальных заговорщиков, но не успел: Чабриновича уже уволокли, посадили в автомобиль и увезли.

А кортеж с оставшейся живой жертвой тронулся с места.

Чубрилович с бомбой в кармане оцепенел и так остался стоять в толпе, не сумев вытащить ни бомбу, ни пистолет. Потом он вместе с Поповичем сбежал с поста. В последующие до ареста дни он хвастался товарищам о том, как стрелял в эрцгерцога. Найденный при аресте пистолет хвастуна был заряжен, и ни один патрон использован не был. Он подвёл заговорщиков так же, как его сообщник Мехмедбашич. Грабеж стоял на своём месте и тоже никак себя не обозначил. В этот день ему исполнилось 19 лет. Товарищам он потом объяснил, что в толпе, где он стоял, было так тесно, что он не смог достать из карманов ни бомбу, ни пистолет, а на допросе следователю показал, что просто струсил.

…Кортеж уехал на приём в ратушу, а Принцип в смятенных чувствах вернулся на свою позицию к Латинскому мосту. Было половина одиннадцатого. Солнце стояло высоко и продолжало накалять воздух.

Как только машины начали подруливать к лестнице здания, первым из автомобиля вышел бургомистр Чюричич. В руках у него был текст приветственной речи, в которой были слова о том, что жители Сараево и Боснии были рады приветствовать наследника трона у себя дома. Он прошёл в холл, где стояли его сотрудники, не имевшие никакого понятия о том, что произошло несколькими минутами ранее на Аппелевской набережной. Франц Фердинанд с супругой не оставил много времени на то, чтобы дать возможность бургомистру оправиться от пережитого, и все обратили внимание на его недовольное лицо. Он вёл под руку супругу с застывшим выражением, не отвечая ни на приветствия, ни на другие знаки внимания. Чюричич не успел открыть и рта, как все услышали монотонный голос эрцгерцога:

– Господин бургомистр, как это всё понимать? Мы приезжаем с визитом в гости, а нас встречают бомбами? Это…

Эрцгерцогиня София дёрнула супруга за рукав:

– Пожалуйста, Франци!

Франци замолчал, потом сказал:

– Ну, да, хорошо. Вы можете начинать свою речь.

Бургомистр не отличался большим воображением и зачитал подготовленный текст от корки до корки, включая эпизод о том, с какой радостью и гордостью боснийцы были готовы встретить высокого гостя. В ответной речи эрцгерцог не удержался и об инциденте с бомбой всё-таки упомянул. Он сказал, что крики «ура» из толпы он воспринял как выражение удовлетворения по поводу неудавшегося покушения. Заключительную фразу о том, чтобы бургомистр передал жителям города его благодарность за оказанный приём, он произнёс по-сербо-хорватски.

Мадам София поднялась на второй этаж, чтобы принять участие в женском банкете с участием знатных мусульманок города, которые по такому случаю сняли с себя паранджу, а потому не могли сидеть за общим столом с мужчинами, а Франц Фердинанд, проводив взглядом супругу, обратился к свите и стал оживлённо обсуждать происшествие. Он составил телеграмму императору Францу Иосифу о том, что ему удалось избежать покушения, и отправился в банкетный зал. За столом он узнал о том, что покушавшийся на его жизнь террорист был «сербским типографом». На сей счёт он вполне удачно пошутил:

– Вместо того чтобы его обезвредить, Вена, по всей видимости, наградит его медалью за заслугу или сделает пресс-атташе по делам Боснии.

Все вежливо засмеялись, а потом эрцгерцог обратился к Потиореку:

– Ну, что: все эти дела с бомбами продолжатся и впредь?

Генерал-губернатор промямлил в ответ, что такого больше не повторится, и предложил отменить визит эрцгерцога в местный музей и прямо отправиться на банкет в его резиденцию по другую сторону реки. Но Францу Фердинанду пришла в голову другая мысль – посетить раненого в голову подполковника фон Мерицци, хотя из госпиталя уже сообщили, что жизнь адъютанта была вне опасности.

На втором этаже эрцгерцогиня знакомилась с местными дамами и выражала удивление тем, что многие из них оказались блондинками. Сзади неё стояла фрейлина фройляйн Ланюс в испачканном кровью платье, и сараевские дамы предложили свои услуги, чтобы отчистить его от пятен. Дамы через переводчика обращались к эрцгерцогине на «ты» и просили сохранить о Сараево лишь добрые воспоминания и забыть о дурном человеке, пытавшемся убить её и её супруга.

Между тем внизу началась подготовка к выезду в госпиталь. Франц Фердинанд был упрям и, несмотря ни на что, захотел посетить раненого офицера. Румерскирх спросил Потиорека, далеко ли находился госпиталь, и не было ли риска в такой поездке. Генерал-губернатор поспешил заверить, что госпиталь находился совсем рядом, на противоположном берегу реки. Кто-то предложил вызвать солдат и сделать на пути оцепление – ведь всё-таки всего каких-нибудь полчаса тому назад террорист взорвал в городе бомбу. Потиорек отверг предложение убедительным аргументом о том, что у солдат не было надлежащих для этого случая мундиров.

– Что ж вы думаете – Сараево прямо-таки кишит убийцами? – спросил он, озирая присутствующих грозным взглядом.

Все промолчали. Никто не возразил ему, что Сараево в этот момент было именно тем местом, которое кишело террористами.

Да, это на самом деле был день Потиорека!

Госпиталь находился на полпути к музею. Кортежу предстояло проехать тем же путём, каким он подъезжал к ратуше. Во избежание риска было, однако, принято решение не ехать по главной улице города, носившей имя императора Франца Иосифа, а прямо проследовать вдоль реки по Аппелевской набережной. Там никакой толпы не было. И к тому же, как выразился генерал-губернатор, путь этот был намного короче. Решение сообщили полицмейстеру Герде, но забыли предупредить об этом водителей авто. Все – генералы, офицеры, чиновники, генерал-губернатор, свита – суетились, бегали, смеялись, и никто из них не удосужился сообщить шофёрам новый маршрут. Каждый полагал, что кто-то это уже сделал помимо него.

Франц Фердинанд предложил супруге ехать прямо в конак или в гостиницу «Босния», но она отказалась и сказала, что поедет с ним. Машины и пассажиры распределились по-старому: впереди Чюричич с Герде, за ними эрцгерцог с супругой, губернатором и графом Харрлахом, далее свита и другие сопровождающие лица. Только Харрлах на этот раз не сел рядом с шофёром, а вспрыгнул на левую ступеньку авто, как бы заслоняя наследника от взоров публики, стоявшей на тротуаре. Франц Фердинанд попросил его сесть на прежнее место, но граф категорически отказался.

Трифко Грабеж всё ещё стоял на своём месте, но когда автомобиль с жертвой поравнялся с ним, он даже не пошевелился. Потом он расскажет, что эрцгерцог в это время нагнулся и посмотрел на него испуганным взглядом, а потому он от покушения воздержался. Потом все свидетели на суде единодушно показали, что эрцгерцог пребывал в этот момент в распрекрасном настроении, улыбался и приветствовал публику. Уж если кто и мог помешать Грабежу исполнить задание, то это был граф Харрлах, заслонивший жертву своим телом.

Гаврило Принцип после всех событий на набережной прогулялся по улице Франца Иосифа, вернулся снова к Аппелевской набережной, но оказался на другой стороне реки и остановился на углу двух улиц в тени кустов. Водитель первого авто, полагая, что цель кортежа – посещение музея, как это и предусматривалось первоначальным планом, сделал правый поворот на улицу Франца Иосифа. Шофёр авто, в котором находились наследник с супругой, тоже ничего не знал о том, что планы изменились, что надо было продолжать путь по набережной и по возможности на большой скорости, и вслед за первым автомобилем тоже свернул направо.

– Эй, ты там! – встрепенулся генерал-губернатор. – Ты не туда едешь! Нам по набережной…

Шофёр притормозил и стал прямо перед носом у застывшего от неожиданности Принципа задом разворачивать машину. Гаврила стоял, прислонившись спиной к стене дома, рядом с рекламным макетом бутылки с каким-то напитком. Это был магазин продовольственных товаров купца Шиллера. Сама судьба подносила ему жертву на голубом блюдечке с золотыми каёмками!

Гаврило медленно оторвался от стены, вытащил из кармана пистолет, подошёл к кромке тротуара и с расстояния полутора метров сделал два выстрела в две маячившие перед ним фигуры на заднем сидении автомобиля. Потиорек, оказавшийся ближе всех к террористу, мог рассмотреть зрачки в его глазах и удивился про себя, что выстрелы были почти не слышны. Он обернулся к эрцгерцогу и его супруге, и увидел, что они по-прежнему сидели прямо. Ему показалось, что с эрцгерцогской парой ничего не случилось, и он решил плевать теперь и на госпиталь, и на музей и приказал ехать в свою резиденцию.

Всё это время, пока авто пятился задом и разворачивался опять на мост, Франц Фердинанд и София сидели прямо. И тут все увидели, что одна пуля Принципа прострелила ему шею, а чуть позже выяснили, что другая застряла в животе у супруги. Когда они проезжали мост, граф Харрлах увидел, что изо рта Франца Фердинанда сочится кровь. Он достал из кармана платок и наклонился к наследнику. И в это время эрцгерцогиня закричала:

– Что во имя создателя здесь происходит? Что с тобой?

Она испугалась за мужа, потому что тоже увидела у него кровь изо рта. После этого она, по всей видимости, потеряла сознание и упала головой на колени мужу. Харрлах спросил Франца Фердинанда, как он себя чувствует.

– Ничего, – бормотал эрцгерцог, выплёвывая кровь изо рта. – Ничего страшного...

– Вам больно, Ваше Императорское Высочество? – снова спросил граф.

– Ничего, – повторил наследник. – Ничего страшного.

О том, что пуля попала и в супругу, никто, кроме него, пока не догадывался. Он погладил её по щеке и произнёс:

– Соферль⁸¹, Соферль… Не умирай… Ты нужна нашим детям...

Примечание 81. Австро-тирольское ласкательно-уменьшительное имени «София». Конец примечания.

Машина влетела во двор конака. Подбежали два доктора. Ещё четырёх вызвали из гарнизонного госпиталя. Франца Фердинанда и Софию осторожно перенесли из автомобиля внутрь дома. Шляпа с плюмажем из павлиньих перьев свалилась и упала на пол автомобиля. Эрцгерцогиню положили на кровать Потиорека, а супруга – на диван в его кабинете рядом. Врачи были те же самые, которые осматривали пострадавших после взрыва бомбы. Доктор Вольфганг констатировал, что эрцгерцогиня скончалась ещё в автомобиле. Пуля прошла через дверь авто, вошла в пах и разорвала большую артерию. Она умерла сразу от сильного кровотечения.

С эрцгерцога долго не могли снять мундир – не знали, как устроен воротник. Не помог и шеф двора барон Морси, который, оставшись на месте преступления, успел огреть Принципа шпагой и вернуться бегом в резиденцию губернатора. Утром Франц Фердинанд показал ему, как надо по-новому застёгивать воротник, но граф второпях не справился с этим, и воротник пришлось разрезать ножом.

Раненого посадили, мундир, наконец, сняли, а рубашку расстегнули. Кровотечение продолжалось. Доктор Пайер пощупал пульс и покачал головой. Морси наклонился к наследнику и спросил, не имеет ли он что передать своим детям. Если Франц Фердинанд и слышал его, то ответить уже не мог. Через несколько минут доктор Пайер констатировал его смерть.

Вошли два монаха – один францисканец, а другой – иезуит. В комнате были слышны только их голоса и слова молитвы. Принесли две железные кровати и переложили на них тела умерших. В руки эрцгерцогине воткнули букетик цветов, который ей подарили дамы-мусульманки. Некоторые голодные офицеры и члены свиты спустились в банкетный зал, где эрцгерцогскую пару ждал накрытый стол. Гвоздём меню был десерт под названием «Сюрприз из бомбы». Офицеры собрали со стола все цветы, положили их на тела умерших и стали закусывать.

Потиорек вышел в соседнюю комнату, выпил рюмку коньяка и стал диктовать телеграмму в Вену.

День оказался слишком утомительным.

Ночью тела Франца Фердинанда и его супруги были набальзамированы. Утром их выставили для желающих проститься, а вечером положили в гробы и отправили в Австрию тем же путём, которым они прибыли в Боснию живыми.

Когда Францу Иосифу 28 июня принесли телеграмму из Сараево, он прокомментировал её словами:

– Нельзя делать вызов Всемогущему. Высшая власть сделала то, чего не смог сделать я – восстановить порядок.

Под словом «порядок» старец, по всей видимости, имел в виду брак племянника. Теперь порядок был восстановлен.

Потом из Сараево приехал адъютант императора полковник Карл фон Бардольф, сопровождавший Франца Фердинанда на манёвры. Он должен был лично доложить Францу Иосифу о том, что произошло в Сараево.

Император выслушал доклад адъютанта и спросил:

– Как вёл себя эрцгерцог?

– Как солдат, Ваше Величество.

– Этого следовало ожидать от Его Императорского Высочества.

После небольшой паузы император поинтересовался:

– А как прошли манёвры?

Похоронами руководил всё тот же самый высокородный граф Монтенуова. Он приложил все свои старания к тому, чтобы ещё раз унизить эрцгерцогиню. Он запретил церемонию официального приёма гробов из Боснии, и поэтому ни один член императорской семьи не мог принять участие в похоронах, а военные – выставить почётный караул. Он запланировал похоронить тело Франца Фердинанда в пантеоне Габсбургской фамилии – в усыпальнице Капуцинской церкви, а тело эрцгерцогини Софьи – в другом, «надлежащем» для её происхождения месте. Но ему не дали исполнить этот план, и супругов положили рядом. Почётный караул организовали по собственному почину генералы и офицеры.

Тогда Монтенуова отыгрался на другом: под предлогом преклонного возраста императора Франца Иосифа, которому было трудно перенести длительный траур, траурная церемония была сокращена до минимума. Гроб с телом эрцгерцогини Софии всё это время по указанию графа либо ставился ниже гроба супруга, либо поодаль от него, либо «маркировался» двумя белыми дамскими перчатками, что должно было указывать всего лишь на её статус фрейлины.

Иностранным послам и гостям вообще не дали проститься с телами погибших. Венцы прощались с наследником всего 4 часа. Сами похороны состоялись спустя 4 часа и длились всего 15 минут. После короткой мессы император Франц Иосиф поднялся с места и ушёл из часовни, ни с кем не попрощавшись. После этого гробы должны были перевезти к месту упокоения в Артштеттенский дворец, в котором Франц Фердинанд провёл своё детство. Процессию сопровождения до вокзала спонтанно образовала группа офицеров и сочувствовавших во главе с несовершеннолетним наследником герцогом Карлом. За эту «самодеятельность» Карла потом хорошенько взбучила семья.

На станции Пёхларн гробы с телами встретил брат убиенного – Фердинанд Карл, имевший ещё более «морганатическую» жену, чем Франц Фердинанд: она была дочерью венского профессора, и супруги жили за границей как граф и графиня Бург. На последнем отпевании граф Бург рыдал, хотя при жизни он своего брата не жаловал.

Потом гробы в экипажах повезли в Артштеттенский дворец. На пути была переправа через Дунай. Собиралась гроза, лошадь в одном из экипажей на пароме испугалась молнии и начала метаться. Экипаж с гробами пробил ограждающую перегородку, и гробы едва не попадали в воду. Все, кто был на пароме – офицеры, слуги, пожарники – вцепились в колёса и не дали карете опрокинуться в Дунай.

4 июля гробы поставили в склеп дворца.

6 июля император написал благодарственное письмо графу Монтенуово за образцовое выполнение ответственного задания. На следующий день письмо было напечатано во всех газетах. Франц-Иосиф благодарил верного слугу, а газеты писали, что Монтенуово всегда выполнял свой верноподданнический долг в соответствии с пожеланиями императора. Иного от этих двух столпов разлагавшейся империи и ждать было нечего.

Мало кто горевал по погибшему эрцгерцогу, ещё меньше – по его супруге. Австро-венгерский посол в Берлине, венгерский граф Ласло Сегени-Марих, оповещая о его смерти бывшего германского канцлера Б. фон Бюлова, а в этот момент – посла Германии в Риме, приехавшего домой в отпуск, сказал, что уход Франца Фердинанда – «милостивый знак Божьего провидения», хотя, конечно, как христианин и венгерский дворянин он осуждает преступление террористов. Эрцгерцог, добавил благородный венгр, нанёс бы большой ущерб империи своей «слепой любовью к чехам и южным славянам» и своей ненавистью к венграм.

Венский двор решил похоронить своего убитого наследника с соблюдением минимума всех почестей и декорума. В разосланных европейским дворам извещениях об его убийстве Вена выразила надежду, что монархи пойдут навстречу бедному и больному Францу Иосифу и воздержатся от направления на похороны многочисленных и высокопоставленных делегаций – императору это будет сложно вынести. На самом деле на Балльплатц опасались, что прибытие в Вену европейских монархов приведёт к успокоению ситуации и снятию того напряжения в Европе, которое наблюдалось после 28 июня. От поездки в Вену отговорили и кайзера Вильгельма: Берхтольд и Бетман напугали его сообщениями о том, что на похороны Франца Фердинанда направляются 12 сербских террористов с целью осуществить покушение на кайзера Германии. Вильгельм не поехал, а Потсдам придумал для Балльплатц причину: у кайзера сильный прострел.

12 октября 1914 года начался суд над задержанными террористами. Вене нужно было во что бы то ни стало доказать, что в покушении была замешана официальная Сербия. Вена проинструктировала боснийский суд и полицию о необходимости добыть улики, свидетельствовавших о принадлежности террористов к «Народной Одбране». Об этом недвусмысленно написал министр иностранных дел Австро-Венгрии фон Берхтольд главному администратору Боснии Билинскому. Если суд, упаси Боже, не вынесет обвинительного приговора, разъяснял Берхтольд, то у Австро-Венгрии не будет формальных оснований для нападения на Сербию.

Следствие и суд свою задачу фактически не выполнили. Им так и не удалось докопаться до истинных вдохновителей покушения, хотя, как выяснилось уже после войны, официальная Сербия была замешана в нём в большей степени, нежели это в 1914 году предполагала Австрия. Выйти на след «Чёрной руки», а значит разведки генштаба сербской армии, австрийцам тогда так и не удалось. Арестованные террористы рассказали, как через «туннель», т.е. «окно», они преодолели сербско-боснийскую границу, но заявили, что в этом им помогли члены «Народной Обороны». Принцип и Чабринович говорили, что ни с кем из членов «Чёрной руки» не встречались, хотя и признали, что Танкосич вызывал к себе на беседу Грабежа, чтобы посмотреть, что за «хлопцы» взялись устранить австрийского эрцгерцога.

Инструкция об установлении связей с «Народной Одбраной» пришлась как нельзя кстати для обвиняемых. Они все говорили, что были её членами, но отрицали её причастность к организации покушения на эрцгерцога. При этом в разведслужбе генштаба австрийской армии уже были накоплены материалы о деятельности «Чёрной руки», и нужно было только сесть и проанализировать их, но до этого у службы не дошли руки⁸².

Примечание 82. К документам обратились лишь в 30-х гг., когда уже везде появились публикации о том, что покушение на Франца Фердинанда организовал Димитриевич-Апис и его помощники. В 60-х годах Белград опубликовал документы, изобличающие правительство Пашича в причастности к сараевскому убийству и свидетельствующие о том, что русский военный агент (атташе) в Белграде тоже был посвящён Дмитриевичем в это убийство. Конец примечания.

Когда избитого Гаврилу Принципа доставили в полицейский участок, его вырвало. Принятый им в суматохе яд не подействовал – так же, как он не подействовал и на извлечённого из реки Чабриновича. Почему это произошло, осталось ещё одной тайной. Оба задержанных на первых допросах показали, что никоим образом между собой связаны не были, и что оружием они запаслись из старых комитаджевских запасов.

Посол России в Белграде Н. Гартвиг в письме от 17(30) июня 1914 года докладывал в Петербург о том, что официальная и неофициальная Сербия глубоко скорбит по поводу убийства эрцгерцога Фердинанда и решительно осуждает его исполнителей.

В последующие дни в Сараево против сербов прошли погромы, организованные верноподданными мусульманами, а полиция произвела облаву, в результате которой в их руки попали ещё несколько подозрительных человек, в частности, Данило Илич, который от страха за свою жизнь немедленно предложил свои услуги удивлённому следователю Лео Пфефферу. Удивлённому, потому что судья и так был вполне удовлетворён тем, что ему удалось узнать от Принципа и Чабриновича. Показания Д. Илича позволили бы следствию доказать связь заговорщиков между собой, а значит, и получить свидетельства в пользу того, что нити заговора вели в Белград.

Но по поводу «Чёрной руки» Илич тоже хранил молчание. Во время следствия всплыли имена Цигановича и Танкосича, и австрийские власти в своей известной ноте Сербии скоро потребовали их выдачи. Белград ответил, что Танкосича они задержали и держат его под арестом, а вот Цигановича найти не могут. Австрийцам было известно, что в день покушения он находился в Белграде, но спустя три дня он исчез, и следы его затерялись. Как потом выяснилось, его имя было вычеркнуто из списков железнодорожных служащих, а вместо него вписано фиктивное лицо по имени Милан Данилов. Начальник сербской полиции ответил австрийцам, что найти Цигановича не представилось возможным. Между тем, главный сербский полицейский, судя по всему, принимал самое непосредственное участие в укрытии агента Пашича. Некий начальник железнодорожной станции Срб в начале августа 1914 года сообщил одному журналисту, как он помогал Цигановичу уехать на юг страны.

Упомянутый уже нами Л. Йованович писал, что когда австрийцы потребовали выдачи Цигановича как бывшего жителя Боснии и организатора покушения, Пашич спросил министра общественных работ Йотсу Йовановича, в ведении которого находилась тогда и железная дорога, кто этот человек. Министр сначала было отпирался, что знает Цигановича, но под давлением Пашича рассказал, что Циганович работал служащим на одной маленькой станции. «Я помню, как кто-то – Стоян (Протич, Б.Г.) или Пашич при словах Йотсы сказали: ”Ну, вот, видишь! Недаром народ говорит: если мать потеряла своего сына, то искать его надо в администрации железной дороги“. Потом мы узнали от Йотса, что Циганович куда-то скрылся из Белграда», – вспоминал Л. Йованович. Пашич, который знал о «пропавшем» Цигановиче куда  больше Протича, как  всегда промолчал.

…28 октября суд закончил свою работу. Согласно закону, нельзя было выносить смертный приговор лицам моложе 20 лет, поэтому некоторых участников покушения приговорили к большим срокам. В отношении даты рождения Принципа у судьи появились сомнения, которые были истолкованы в пользу обвиняемого. Его, Цигановича, Танкосича, Грабежа и Чабриновича осудили на 20 лет, Васу Чубриловича – на 16 лет каторги, в то время как Илича по иронии судьбы приговорили к смерти.

Танкосич погиб от немецкой пули в 1915 году во время отступления сербской армии.

Чабринович умер в тюрьме от туберкулёза в 1916 году.

От этой же болезни 28 апреля 1918 года скончался и Гаврило Принцип. Долгожителем оказался Васа Чубрилович – он умер в возрасте 93 лёт 11 июня 1990 года⁸³.

Примечание 83. В. Чубрилович провёл в австрийской тюрьме 4,5 года и в 1918 году вернулся домой уже в Югославию - Королевство сербов, хорватов и словенов. Он признавал, что Габсбургская империя была по-настоящему правовым государством. В частности, суд над участниками убийства эрцгерцога Фердинанда, по его мнению, проходил строго по закону. После освобождения из тюрьмы В. Чубрилович учился в Загребском и Белградском университетах, стал историком, югославским академиком и иностранным членом АН СССР (1976). Оценку событий в Сараево на бумаге он дал дважды: в письме к сёстрам из тюрьмы в Зенице (1918) и в серии статей, посвящённых 40-летию начала первой мировой войны (1954). Он полагал, что оккупация Двуединой монархией Боснии-Герцеговины не способствовала интеграции провинции в империю, а наоборот, создавала там условия для конфронтации и сепаратистского движения. Далее он считал, что мировая война началась бы и без убийства в Сараево. Конец примечания.

В июне 1917 года в Салониках был расстрелян своими Апис-Димитриевич. Н. Пашич отмстил ему за былые прегрешения и «состряпал» в отношении него дело сначала по надуманному обвинению в измене родине и сотрудничестве с австро-германскими врагами, а потом – в покушении на жизнь верховного главнокомандующего сербской армии и регента Сербии князя Александра. 

Поводом для ареста Димитриевича послужил обстрел неизвестными лицами 11 сентября 1916 года у греческой деревни Острово автомобиля князя Александра. Бывшие при регенте французские офицеры связи говорили потом, что никакого покушения на него в  тот день не было. И Пашичу, и князю Александру нужно было, во что бы то ни стало, разгромить неугодную им и слишком влиятельную «Чёрную руку», а заодно убрать со сцены опасного свидетеля.

Мало кому известно, что император Карл, сменивший умершего в 1916 году Франца Иосифа, по восшествии на трон при посредничестве французов сразу начал зондаж с целью заключения сепаратного мира с Сербией на условиях восстановления довоенного статус-кво. Положение Сербии, его правителей и армии было в это время чрезвычайно сложным, так что предложение Вены могло показаться Пашичу и регенту Александру настоящим спасением. Но на пути к миру с Австро-Венгрией стоял Димитриевич и «Чёрная рука», и их нужно было убрать, нейтрализовать и ликвидировать. Не исключено, что Димитриевич, получив сведения о готовящейся сделке, готовил свержение и премьер-министра, и регента, но правительство просто опередило его.

Димитриевича арестовали 15 декабря 1916 года в упомянутой деревушке Острово, неподалёку от Салоник, куда военная судьба занесла его вместе с отступившей сербской армией. Известный нам Циганович, агент Пашича, выступал на суде в качестве свидетеля обвинения. Димитриевич завещал своё имущество племяннику, а двух коней – Блюхера и Звездану – королю Сербии. Приговор был приведён в исполнение 27 июня 1917 года. Церемония её подготовки была длинной и нудной: приговорённых к смерти Димитриевича и его двух ближайшие помощников – Любомира Вуловича и Раду Малобабича – заставили вырыть собственные могилы. Пока зачитывали приговор, Апис перебрасывался фразами с офицером, командующим расстрельным нарядом. Все трое погибли со словами: «Да здравствует Великая Сербия!».

Накануне казни Димитриевич оставил послание потомкам:

«Я умираю невиновным… Пусть Сербия будет счастлива, и пусть исполнится наш святой завет объединения всех сербов и югославян – тогда я буду счастлив и после своей смерти, а боль, которую я ощущаю от того, что должен погибнуть от сербской винтовки, будет легка мне в убеждении, что она приставлена к моей груди ради добра Сербии и сербскому народу, которому я посвятил свою жизнь…»

Перед смертью судьи у Аписа вырвали признание в соучастии и планировании сараевского покушения. Руководитель «Чёрной руки» пошёл на это, поскольку, по всей вероятности, полагал, что это послужит на пользу Сербии, которая могла бы, наконец, официально снять с себя груз былого.

Из всех участников событий лишь Цигановичу удалось воспользоваться благами федеративной Югославии. Около десятка членов «Чёрной руки» в Салониках получили длительные сроки тюремного заключения или были осуждены к каторге. Среди них оказался и известный нам босниец Мухаммед Мехмедбашич. То, чего не сумели сделать австрийские полиция и судьи, совершили подручные Пашича.

В 1953 году югославские власти пересмотрели салоникское дело и пришли к однозначному выводу, что покушение на князя Александра было инсценировано сербской полицией. Приговоры, вынесенные трибуналом в 1917 году, были отменены, а все его фигуранты – посмертно реабилитированы.

Григорьев Борис Николаевич