Явление второе: Мастер «полевого» жанра
(продолжение)

Германская армия к 1914 году была пропитана милитаристским духом и подпиралась сетью многочисленных и разбросанных по всей стране оборонных союзов, офицерских и ветеранских клубов, основанных по инициативе сверху. Но к началу войны она уступала по численности русской армии, и когда началась война, германские стратеги скоро обнаружили, что для наступательных действий против Франции у них как минимум не хватало 3 корпусов, т.е. около 100 тысяч солдат.

Что это – упущение, глупая халатность? Никоим образом. Власть предержащие ещё со времён освободительной войны против Наполеона боялись «перевооружить» свой народ. Как выразился накануне войны генерал Фридрих фон Бернарди, слишком большая армия превратилась бы в «вооружённый пролетариат», а этого прусская верхушка боялась больше всего. Была и вторая причина: начальство просто не хотело расширять офицерский корпус и готово было довольствоваться теми офицерами и генералами, которые уже имелись. А в наличии имелись те самые проникнутые воинским духом, послушанием и дисциплиной прусские юнкеры. Другие офицеры – баварцы, саксонцы, вюртембержцы или выходцы из «подлого» народа – могли «сгубить армию на корню». Эту тенденцию накануне войны попытался перебороть генерал Эрих Людендорф, но его успех был неполным. Нехватка военных кадров в густо населённой Германии был одним из парадоксов. Впрочем, в милитаризированной Германии таких парадоксов было немало.

Военные манифестации, парады, собрания, манёвры пронизывали всю жизнь кайзеровской Германии. Ведь война, согласно вышеупомянутому Бернарди, была биологической необходимостью. Тон во всём задавал день 1 сентября или день Седана (с ударением на первом слоге!). В этот день в 1870 году Германия нанесла крупное поражение Франции под Седаном. Заводы и фабрики, университеты и гимназии, мужчины и женщины, взрослые и дети, – все до единого подхватывали военные лозунги, «сливались в энтузиазме» и славили свою армию и непобедимый фатерлянд. «Война – наивысшее и самое святое выражение человеческой деятельности…», – гласил устав германских бойскаутов. Война считалась основой государственного фундамента. Войны не могли заканчиваться решением какой-то проблемы – они должны возобновляться, начинаться снова и решать новые, возникающие проблемы. «Силовое право отличает государство от всех других общественных форм, и общество, которое не может пускать в ход оружие, не может рассматриваться в качестве государства», – учил наипервейший пророк милитаризма прусский учёный-государствовед и историк Хейнрих фон Трейтчке. Как пошутил современный шведский историк Я.У. Ульссон, Трейтчке не хватило одного шажка до логического вывода о том, что война способствует укреплению мира.

Как известно, немецкие социал-демократы тоже заразились духом милитаризма и, со своей стороны, рьяно проповедовали войну. Когда наступило время, они дружно проголосовали за военные ассигнования на ведение войны против Франции и России. Марксист и экономист Вернер Зомбарт утверждал, что «только в войне проявляется истинный героический дух, о насаждении которого на земле заботится милитаризм. Поэтому для нас, проникнутых духом милитаризма, война представляет нечто святое, самое святое на земле… В войне раскрываются самые благородные черты человеческой личности…». А русские социалисты-недоучки мечтали в это время о какой-то классовой солидарности с немецкими коллегами!

В Германской империи до самого момента её падения в 1918 году существовал порядок, согласно которому любой офицер рейхсвера, посчитавший себя оскорблённым каким-нибудь гражданским лицом или нашедший поведение этого лица несоответствующим его «высоким морально-патриотическим принципам», должен был на месте совершить в отношении этого лица правосудие. Допустим, какая-нибудь «штафирка» нечаянно толкнула офицера в фойе театра, или – упаси Бог! – наступила ему на ногу, или «непотребно» высказалась в адрес «фатерлянда», кайзера или власть предержащих. В таком случае германский офицер был обязан вмешаться и заставить «обидчика» извиниться, а если тот артачился и проявлял строптивость, то ему разрешалось применить более крутые меры: ударить его перчаткой или вообще съездить кулаком по «морде лица». Если офицер не делал такого «реприманда», то он рисковал иметь неприятности по службе. Полковые офицеры могли учинить над ним товарищеский суд – единственный суд, который существовал для германского офицера. Во всех остальных случаях он пользовался полным иммунитетом, как дипломат.

Цаберн был небольшим городком с населением около 10 тысяч человек. По-французски он назывался Саверн, находился в Эльзас-Лотарингии и после франко-германской войны 1871 года  отошёл к Германии. К началу ХХ столетия французское население Цаберна с германской оккупацией примирилось, а французская партия даже принимала участие в выборах в местный ландтаг и имела там несколько мест.

За четыре года до описываемых событий кайзер Вильгельм II посетил Страсбург и в ландтаге услышал выступление депутата-немца, который пожаловался на то, что местный паровозостроительный завод лишился государственного заказа из-за нерасторопности или умысла его директора-француза. На обеде у губернатора кайзер неожиданно встал из-за стола и гаркнул свой комментарий к поведению директора завода:

– До сих пор вы знали меня только с приятной стороны. Если такие вещи здесь будут продолжаться и дальше, я разобью вашу конституцию вдребезги и присоединю вас к Пруссии!

Конечно, его речь немедленно была напечатана в парижских газетах. Потухшая, было, ненависть эльзасцев к немцам вспыхнула с новой силой. В рейхстаге прошли жаркие дебаты, но депутаты скоро склонились к мысли, что кайзер пошутил. Они получили ещё одно доказательство того, что Германия управляется безответственным монархом, обуздать которого они не в силах.

К новому 1914 году внимание Германии вновь было приковано к Цаберну. Двадцатилетний лейтенант расквартированного в городке прусского полка фон Форстнер выступил перед строем вновь прибывшего пополнения рекрутов и объявил, что если вдруг кому-либо из них придётся участвовать в столкновениях с местными «лягушатниками», то они могут свободно применять оружие. Если при этом кто-нибудь застрелит «лягушатника», то пусть придёт к нему и получит в награду 10 марок.

Скандал получился огромный. И лейтенанта, и рекрутов, которые рассказали о его выступлении журналистам, посадили на гауптвахту. Когда выпущенному на свободу Форстнеру однажды показалось, что за ним следит какой-то ученик ремесленника, лейтенант обернулся и ударом сабли (слава Богу, плашмя) свалил его наземь. Скоро толпа возмущённых эльзасцев осаждала ворота казармы полка. По приказу командира полка 27 демонстрантов были арестованы и посажены в казарменные подвалы. Это было вопиющим нарушением закона. Наследный принц Германии послал командиру полка поздравительную телеграмму – мол, так и нужно было обращаться с этой «дрянью». Рейхстаг попытался осудить действия лейтенанта и полковника, но министр обороны Эрих фон Фалькенхайн взял их под свою защиту. По конституции канцлер и его министры не были ответственны перед избранниками народа, они отчитывались перед кайзером и бундесратом, т.е. органом, представлявшим интересы всех земель Германии. Только кайзер мог вмешаться и сказать своё слово. Но Вильгельм II промолчал. Зато многочисленные военно-спортивно-патриотические организации, пенсионеры и отставники-военные, консервативная печать подняли голос в защиту командира полка в Цаберне и его лейтенанта. Франция и Европа воочию увидели, какая опасность исходила от Германии.

Вильгельма II можно было с полным правом отнести к самым искренним авторам начала ХХ века. Он клал на бумагу всё, что приходило на ум. Эту привычку снабжать документы комментариями он приобрёл у Бисмарка, который таким образом избавлялся от необходимости писать длинные указания своим подчинённым. Только «железный канцлер» соблюдал осторожность, приличия и меру, а кайзер, полагая, что его шедевры никто никогда не увидит, писал, что вздумается. Он всегда «резал правду-матку». Досадное исключение составляют лишь его насквозь лживые мемуары, которые он написал после войны. Так, в разжигании войны он обвиняет масонские «Ложи Великого Востока», якобы поставивших своей целью расчленение Габсбургской империи, демократизацию Германии и возвращение Эльзас-Лотарингии Франции.

Его литературный жанр был оригинален: он делал бессмертные заметки на полях докладов, телеграмм, отчётов, меморандумов, депеш и дипломатических нот. Писал днём и ночью, писал за завтраком на столе рабочего кабинета, на луке седла, в купе вагонов, на складном столике во время засады на охоте, на прогулках и даже в кровати (насчёт туалета сведений не сохранилось). Кайзер при этом никогда не задумывался над тем, что писать: слова сами, бурным спонтанным потоком выливались из головы на бумагу. Они ярко характеризовали своего автора – человека сильного, лихого, удалого, жестокого, жёсткого, возбуждённого, обидчивого, раздражительного, дерзкого, чванливого, ограниченного, трусливого, драчливого, лишённого чувства юмора и избалованного.

К «полевым» заметкам кайзера следует относиться осторожно. Они являлись выражением его спонтанной реакции на то или иное событие и не больше того. Потом, после размышлений, кайзер часто высказывал совершенно иное мнение по взволновавшему его вопросу. Заметки на полях документов – всего-навсего хороший материал для изучения психологии его личности.

Кайзер сызмальства был одержим жаждой производить впечатление, совать свой нос во все дела, давать советы по всем вопросам. Он был мальчиком, который играл роль хвастуна: при неудачах он мог запереться в комнате, рыдать или тупо смотреть в окно и считать себя обиженным и оскорблённым. Кайзер Вильгельм не был каким-то уником. Таких было много, и они есть и сейчас. Правда, не все они были королями Пруссии или кайзерами Германского рейха. А он был.

Считалось, что к 1914 году кайзер, по сравнению с предыдущими 26 годами своего правления, стал более смирным и меланхоличным. Это предположение основывалось на том, что он в эти годы прошёл через целую серию унизительных неудач. В 1908 году он сделал в газетах неудачное заявление в адрес Англии и получил за это головомойку в рейхстаге. Депутаты подняли его просто на смех. Потом он стал жертвой большого скандала, в котором были замешаны его ближайшие подчинённые: одного из них обвинили в гомосексуализме, другого – в распространении внутри кайзерского двора порнографической литературы, а третьего, шефа военного кабинета, хватила «кондрашка», когда он в одном трико прыгал перед кайзером и изображал балерину. Любой другой человек считал бы себя после этого конченным для государственной и светской жизни, но только не кайзер Вильгельм.

Кто так считал, жестоко ошибался. Кайзер не менялся. Когда в 1913 году отмечали столетие Лейпцигской битвы народов, в которой Пруссия вместе с Россией, Австрией и Швецией внесла весомый вклад в победу над наполеоновской армией, им овладело воинственное настроение. Начальнику генштаба австрийской армии Конраду фон Гётцендорфу он сказал (было время Балканского кризиса):

– Через пару дней вы будете в Белграде.

Кайзер, облачённый в плотно прилегающий мундир, любил вот так, в доверительном виде, проявить свою воинственность и мужественность. Эта новость сразу распространилась в дипломатических кругах. Слова кайзера прозвучали весомо, зримо и убедительно – на что он, собственно, и рассчитывал.

Он любил тыкать маршалов в живот и давать им советы о войне и военной стратегии. Он знал, как нужно было вести колониальные войны, и не преминул прочитать лекцию на эту тему англичанам. Он любил вращаться среди скрипящих сапог, стоячих воротников и эполет и налево и направо раздавать бесплатные советы, демонстрируя свою мужественную коллегиальность. Возможно, в кайзере театр потерял великого актёра. Театральность была неотъемлемой чертой всех его публичных выступлений. Не исключено, что австрийский фельдфебель Гитлер в этом смысле многое перенял у Вильгельма II. Массы любят политический театр.

23-25 октября 1913 года, на последней стадии кризиса, вызванного второй балканской войной, кайзер заехал к эрцгерцогу Францу Фердинанду в его замок Конопишт, а потом нанёс визит Францу Иосифу в его резиденции в Шёнбрунне. 26 октября Вильгельм встретился с министром иностранных дел Австро-Венгрии Леопольдом Берхтольдом и имел с ним пространную беседу. Австрийский министр поделился с кайзером своим планом по натравливанию друг на друга балканских государств, чтобы помешать их объединению в антиавстрийский союз. Задачу эту Берхтольд назвал своеобразной квадратурой круга, на что Вильгельм назидательно заметил, что трудности для того и существуют, чтобы их преодолевать, тем более что Германия всегда готова протянуть союзнице руку помощи.

Далее слова из уст монарха полились сплошным потоком, и Берхтольд, страдавший отсутствием воображения, услышал интересный геополитический экспромт. По мнению кайзера, в настоящее время в Европе наблюдалось мощное движение славян, которое по своей значимости можно было сравнить с переселением в прошлом народов. Война между Востоком и Западом, в конечном счёте, была неизбежна. Если южный фланг Запада, т.е. Габсбургская монархия, окажется уязвимым, то это скажется на всём ходе стратегической борьбы.

«Славяне рождены не для того, чтобы править, а для того, чтобы подчиняться – это надо втолковать им раз и навсегда», – продолжал кайзер. – «И если они воображают, что могут рассчитывать на своё спасение с помощью Белграда, то их надо от этого убеждения вылечить, ибо для Сербии не может существовать иных отношений с Австро-Венгрией, кроме большей или меньшей зависимости по законам планетарной системы…»

Вена, по мнению Вильгельма, должна была использовать все средства, для того чтобы привлечь Сербию на свою сторону: деньги, военную помощь, торговые преференции и т.п. Со своей стороны, Сербия должна вести себя послушно, как подобает истинному вассалу, и предоставлять в распоряжение монархии свою армию. В противном случае Вене надо применить силу и добиваться поставленных целей с помощью оружия. (При этих словах, пишет Берхтольд, Его Величество сделал движение к висевшей сбоку сабле). Румынию надо заставить выполнять роль сторожевого пса над Сербией – на этот счёт он даст нужные инструкции своему послу в Бухаресте.

Берхтольд пишет, что лейтмотивом всех высказываний кайзера во время этого визита в Австрию были заверения в неизменной и гарантированной поддержке действий Австрии. В конце беседы с австрийским министром Вильгельм патетически воскликнул, что любое предложение, исходящее от Берхтольда, будет воспринято им как приказ. (Можно себе представить мысли австрийца, которого кайзер совсем недавно самыми последними словами ругал за авантюрные действия на Балканах и недвусмысленно требовал его отставки с поста министра иностранных дел!)

Когда же Вильгельм говорил правду? Всегда! Он не был лгуном, он искренно верил в то, что говорил и писал на полях документов. Это был самозавбенный лгун, высказывавший свои сокровенные мысли под влиянием момента. Уж таков он был кайзер германского рейха!

Позор и скандалы, сопровождавшие интервью и громкие заявления Вильгельма, нисколько его не смущали. Удальство и раскаяния управлялись у него одним мозговым участком. У него, возможно, были слабые нервы, и он был склонен к истерии, но сломленным себя до конца он не считал даже после военной катастрофы 1918 года. Он просто отказался понимать её, а когда после отречения от трона и позорного бегства из страны весь мир, казалось, для него обрушился, он быстро нашёл утешение в злорадстве. Он радовался теперь, что Германской республике пришлось иметь дело с унизительным Версальским договором. Так им и надо!

Наш воинственный герой, говоривший о железном кулаке Германии, имел один врождённый физический недостаток: левая рука у него была недоразвитой и хилой. Это дало историкам и другим учёным повод к изучению феномена «кайзер Германии» в свете теории Фрейда. Выдвинули теорию о том, что кайзер начал первую мировую войну, чтобы компенсировать этот свой физический недостаток.

В 1914 году ему исполнилось 55 лет. У него было семеро детей: шесть сыновей и одна дочь. О сыновьях он, как ни странно, заботился мало, а вот к дочери испытывал слабость. Впрочем, в семейном кругу он не засиживался – с женой и детьми ему было невыразимо скучно. Он всё время куда-нибудь ездил, чаще всего по Германии, где у него было много дворцов и замков. И везде выступал – выступления были его любимым занятием. Он говорил перед студентами университетов, перед чиновниками ратуш и магистратов, перед обычными гражданами на площадях и перед солдатами и офицерами в казармах. Речи зажигали его, экзальтировали и придавали смысл жизни.

Многие в Австрии и Германии считали кайзера больным человеком, страдающим депрессией, опасным параноиком, неизлечимым мегаломаньяком⁶³ или эгоистичным простаком. Был ли он таковым? Судить трудно, возможно, он был тем и другим и всем понемногу. В смысле непредсказуемости Вильгельм был уникальным человеком. Он был ярко выраженным экзибиционистом и стал первой фотомоделью эпохи. Его снимали и в маршальском мундире, и в кителе адмирала флота, он беспрестанно позировал и придворным фотографам, и газетчикам, он подставлял свою грудь на пути в церковь с сыновьями, на плацу с рекрутами, на охоте с ружьём в руках. Он везде оставлял о себе память. Он считал себя английским джентльменом (как-никак он был сыном английской принцессы) и любил надевать твидовые пиджаки – по признанию многих, самый неудачный его костюм.

Примечание 63. Мегаломаньяк – человек, страдающий мание величия. Конец примечания.

Генерал А.А. Брусилов, имевший возможность наблюдать за Вильгельмом, оставил о нём такую характеристику:

«Среднего роста, скорее худощавый, с очень подвижными чертами лица и быстрыми движениями, он представлял собой тип человека в высшей степени энергичного и решительного. Обладал он умом весьма разносторонним и быстро соображающим, мог говорить… о всевозможных предметах, излагая свои мысли в ясной безаппеляционной форме. Он, по-видимому, был страшно самонадеян и считал себя способным выполнять всякую роль. Известно, что на своей яхте «Гогенцоллерн» он по праздничным дням исполнял роль пастора и говорил проповеди. Он писал картины, считая себя художником, он сочинял музыкальные пьесы …и, несомненно, считал себя великим полководцем… Он производил на меня впечатление человека вполне убеждённого, что …выполняет особую миссию, данную ему свыше…»

Это был полный антипод неуверенного в себе кузена Николая II.

Его естественной оболочкой были всё-таки мундиры. Он любил вводить в них какие-нибудь новшества; ленточки, кантики, пуговки, погончики и многое другое занимали его, как любимая игрушка ребёнка. Он менял мундиры по несколько раз в день. Традиция присваивать иностранным монархам воинские звания и награды воспринималась им как священнодействие. Он не поленился отправить в Санкт-Петербург  своего кирасира, чтобы разъяснить Николаю II, что такое кираса, и как правильно её следовало носить.

Кайзер был великим демократом. Он был прост в обхождении, незатейлив в комплиментах и любил амикошонство. Он без соблюдения всяких протокольных формальностей мог встретить бывшего президента Рузвельта или запросто подойти к какому-нибудь офицеру, похлопать его по плечу и сказать:

– Боже мой, вы уже майор! Помню, помню, вы ведь из такого-то полка. Как же, как же… Как бежит время!

На манёврах кайзер Вильгельм всегда был главным полководцем. Разумеется, его сторона всегда выигрывала сражения, а кавалерия, во главе которой он мчался на мнимого «врага», была вне всяких похвал. Он внушил немцам свой образ эффективного, волевого, прилежного и трудоспособного вождя, и ни у кого не было сомнений в том, что он таковым не был. А между тем, с трудом можно понять, что он всё-таки сделал для рейха.

Германия, тесно спаянная общность земель, экономически прогрессирующая, удачно решающая социальные проблемы и служащая для многих стран образцом, была государством с непонятным управлением. Функции кайзера и по конституции, и по установившейся традиции были весьма скромные. Рейхстаг с сильной социал-демократической партией был придатком к правительству. Бисмарк, объединивший Германию, скроил конституцию под себя и отвёл парламенту  в управлении государством лишь символическое место. Хорошо выстроенная управленческая иерархия не имела правящей верхушки. Всеми делами вершил канцлер. Но когда всесильный Бисмарк отошёл от дел и увлёкся спиртными напитками, всё изменилось. Со стороны можно было сделать вывод, что в управлении страной господствовал полнейший беспорядок. Судьба 70 миллионов немцев зависели от случая. Июль 1914 года со всей очевидностью покажет несостоятельность системы управления страной.

И после Бисмарка формально за всё продолжал отвечать рейхсканцлер, но иногда кайзером Вильгельмом II овладевал зуд поруководить, и канцлер отходил в сторону. Такие припадки, к счастью, случались не так уж и часто, потому что они заканчивались, как правило, «ломкой дров» и непредсказуемыми последствиями. Хорошо ещё, что в это время кайзер не изменял своей привычке хорошенько поспать: одни его послеобеденные сны растягивались на целых три часа. Но тем энергичнее он набрасывался на «государство» после сна.

В эти минуты он обогащал свой любимый жанр непревзойдёнными перлами: «Прозит» – «Ура!» – «Вот и завалили зайца!» (ему нравились охотничьи термины) – «Пусть утки летают» (т.е. пусть газеты врут, не надо опровергать журналистов) – «Бедная Англия – что бы сказал теперь Нельсон?» (комментарий к высказыванию английского министра иностранных дел Грея о важности контакта Англии с Францией) – «А вот ты врёшь, собака!» – «Ну и осёл» (в адрес министра иностранных дел Австро-Венгрии Берхтольда).

Когда Россия летом 1914 года увеличила рекрутский набор и продлила службу солдат в армии на 6 месяцев, Вильгельм II начертал торжествующую надпись: «Наконец-то Россия открыла свои карты. Того в Германии, кто не поймёт, что Россия и Галлия вовсю работают на немедленную войну, и что нам на это как-то нужно ответить, следует посадить в дурдом в Далльдорфе».

Эта надпись характеризовала его настроение в роковое лето 1914 года.

И вот с этим неуравновешенным господином Германия пошла на войну. Единственным утешением немцем было то, что и у французов, и у русских, и у англичан правители были ничуть не лучше.

Но был ли во всём виноват только кайзер?

Генерал А.А. Брусилов, например, утверждает, что в первой мировой войне виноваты все немцы – «военная нация, у которой голова закружилась от боевых успехов 1864, 1866 и в особенности 1870-1871 гг. …Для меня…на основании моих собственных наблюдений не подлежит никакому сомнению, что усиленная подготовка к войне в последние 40 лет велась в Германии не только с одобрения, но и по непреклонной воле всего народа… И война подготовлялась для всемирного порабощения народов и в первую голову для поражения России и Франции…».

И всё-таки: если бы сам кайзер и его окружение не вели дело к войне и мировому господству, вряд ли бы немцы так хотели войны, как это произошло в действительности.

Григорьев Борис Николаевич