"Книги - это корабли мысли, странствующие по волнам времени и
  бережно несущие свой драгоценный груз от поколения к поколению"

(Фрэнсис Бэкон)


2. Московская политика Густава Адольфа

О русском факторе в Тридцатилетней войне и в отечественной, и зарубежной исторической литературе не говорилось вообще, а если и упоминалось, то мимоходом и вскользь. Только швед Д. Норрман и советский историк Б.Ф. Поршнев впервые указали на то влияние, которое русское государство оказывало на ход этой войны, и подробно раскрыли содержание русско-шведских отношений в 1629-1632 гг. и политику правительства царя Михаила Фёдоровича по отношению к противоборствующим в этой войне сторонам.

Большинству историков, включая и русских, Тридцатилетняя война в Германии и Смоленская война в России 1632 года казались явлениями обособленными, никоим образом друг на друга не влиявшими, и только Норманн и Поршнев, опираясь на уникальные архивные материалы, самостоятельно пришли к одному и тому же выводу о том, что Москва была вовлечена в события Тридцатилетней войны и сыграла значительную роль в осуществлении планов короля Густава II Адольфа в Германии. Труды Поршнева и Норрмана в этой главе дополнили друг друга и составили впечатляющую картину начавшегося русско-шведского сближения, которому, к сожалению, не суждено было оформиться в полноценный антипольский и антигабсбургский союз.

Б.Ф. Поршнев пришёл к сенсационному выводу о том, что Москва фактически спонсировала поход Густава Адольфа в Германию. Все историки до него сходились в мнении, что шведы воевали на деньги, полученные из Франции и Голландии, потому что о самостоятельном ведении войны Швеция с её бедными ресурсами и неразвитыми формами экономики не могла и помышлять. Наш историк подсчитал, что продаваемое шведам в течение 6 лет русское зерно, сбытое на амстердамском рынке, дало правительству Швеции прибыль, сравнимую лишь с военными субсидиями Франции. В одном только 1630 году эта товарная помощь составила эквивалент суммы в 1 млн. 200 тысяч риксталеров, что позволило Густаву Адольфу организовать высадку в Померании и ринуться на выручку германских протестантов. Эта помощь хлебом продолжалась до самого 1634 года, и её прекращение не замедлило неблагоприятно сказаться на военных успехах Швеции.

Москва в конце правления короля Густава занимала в его внешнеполитических планах, конечно, не первое, но и не последнее место. Идея втянуть Россию в орбиту своей политики, в частности, в войну с Польшей возникла у Густава Адольфа очевидно ещё в 1625 году. Тогда канцлер Оксеншерна получил донесение из Москвы о том, что некоторые бояре потребовали от царя «порушить» несправедливый мир с польским королём Сигизмундом и выступить против Польши войной. В начале 1626 года король Густав дал указание отправить в Москву для переговоров ревельских штаттхальтеров Бремена и Унгерна. Послам поручалось объяснить, что война Швеции с Польшей равнозначна войне с Германской империей, стоящей за спиной Польши. Если это объяснение будет воспринято положительно, то послы должны были детально ознакомить царя Михаила с намерениями Габсбургского дома и указать ему на опасность, которая угрожала Москве от планов Вены и Мадрида. По логике короля Густава, Россия должна была примкнуть к антигабсбургскому лагерю и стать союзницей Швеции.

Первый Романов воспринял миссию шведских послов благожелательно, но в послании Густаву Адольфу дал половинчатый ответ, заявив о том, что войну с Польшей учинить невозможно ввиду Деулинского-де перемирия. Впрочем, царь заверял короля, что если поляки станут «чинить ему неправду», то тогда он снесётся с ним по этому вопросу. Осторожность Москвы по отношению к своему бывшему противнику была вполне объяснима – слишком свежи ещё были обиды от войны со шведами и Столбовского несправедливого мира, поэтому предложения Бремена и Унгерна поднять против поляков татар и запорожцев было дипломатично отклонено со ссылкой на той же Деулинское перемирие.

В Стокгольме, однако, правильно расценили ответ царя, и сразу после этого Оксеншерна снарядил в Москву новое посольство – Рубцова и Ю. Бернхарта, но Москва пока однозначного ответа не давала, хотя и «радовалась победам короля Густава» и сочувствовала целям его борьбы с Империей. Царь и его отец патриарх Филарет понимали, что воевать с поляками России придётся в одиночку, а Швеция вызывала естественные подозрения хотя бы потому, что в прошлом вела себя по отношению к России крайне агрессивно и недружественно. Чисто теоретически Москва была должна также учитывать возможность антирусского польско-шведского альянса. Поэтому России нужна была коалиция государств, способная поддержать её в предстоящей войне с Речью Посполитой. Отсюда начатые Москвой переговоры с Англией, Голландией, Турцией и Крымом, отсюда их благосклонное отношение к инициативе трансильванского князя Бетлена Габора и шведскому зондажу.

Дальнейшие попытки Стокгольма наладить контакты с Москвой становятся уже более определёнными и настойчивыми. У Москвы и Швеции оказались общие болевые точки. Москва и Стокгольм в одно и то же время попали в династическую ловушку, устроенную Польшей. Шведская ветвь династии Васа в Польше претендовала на шведский трон, а провозглашённый 17 августа 1610 года русским царём принц Владислав, сын Сигизмунда из первого брака, формально и после избрания на престол Михаила Романова продолжал претендовать на русский трон. В этой связи царь Михаил всё время опасался Владислава, в то время как Густав Адольф – короля Сигизмунда. Ввиду возможной скорой смерти короля Сигизмунда у России и Швеции появилась общая цель не допустить выбора в польские короли принца Владислава, потому что он претендовал бы одновременно и на царский трон, и на шведскую корону. Как Москва, так и Стокгольм считали своим заклятым врагом Польшу, а потому и у шведов, и у русских были налицо все объективные предпосылки для того, чтобы стать союзниками в общей борьбе с поляками.

Инициативу в переговорах с Москвой проявил Густав Адольф, который к этому времени уже отобрал у Польши Лифляндию, провёл успешную кампанию в Пруссии и заключил Альтмаркское перемирие с поляками. Король планировал теперь высадку на севере Германии, поэтому нужно было окончательно обезопасить себя от Польши, фактически ставшей союзницей австрийского кесаря. Отвлекать крупные военные контингенты на Польшу Швеция была не в состоянии, потому и появились у короля планы подключить к общей борьбе с католиками русского царя. К тому же шведы были чрезвычайно заинтересованы в торговле с Россией, которая, вопреки их планам, не пошла через шведскую таможню в Балтийском море, а была переориентирована на море Белое.

Альтмаркское соглашение 1629 года между Швецией и Польшей произошло при посредничестве Франции, заинтересованной в скорейшем вовлечении Густава Адольфа в германскую войну. Кардинал Ришелье каким-то путём – вероятно, через своего посла в Турции95 – узнал о том, что Россия не собирается ждать окончания Деулинского перемирия с поляками и планирует до его истечения открыть военные действия. Кардинал отправил в Москву посольство Деэ де Курменена, чтобы подтолкнуть Москву в целесообразности вступления войны с Польшей в союзе с трансильванским (венгерским) князем Бетленом Габором. Царя Михаила и патриарха Филарета убеждать в этом, однако, не было никакой необходимости, ибо Москва к тому времени уже представляла примерный расклад сил в Европе и Германии и однозначно определила своё место на стороне антигабсбургских сил. Де Курменен только снова убедился в достоверности полученной ранее информации: Россия готовилась к войне с Польшей. Этого было вполне достаточно для того, чтобы нажать на Сигизмунда III и склонить его к миру со шведами, а шведам – чтобы развязать руки для войны против императора более чем за полгода до подписания шведско-французского военного договора в январе 1631 года. Это ебыл щё один факт косвенного влияния Москвы на ход Тридцатилетней войны.

Примечание 95. Россия уже в 1628 году вела переговоры с турецким послом греком Фомой Кантакузином о совместных действиях против Польши, и Б.Ф. Поршнев предполагает, что результаты переговоров могли потом стать достоянием французского посла Сези в Константинополе. Конец примечания.

…Следующее шведское посольство прибыло в Москву 6(17) февраля 1630 года, когда в Стокгольме полным ходом шли приготовления к высадке шведской армии в Германии. Его возглавил Антон Монье (Мonier), голландец по национальности, поступивший на шведскую службу96. Густав II Адольф поручил ему уведомить царя97 о заключении перемирия с поляками и попытаться наладить и развить с Москвой политическое и торговое сотрудничество. В отношении шведско-польского перемирия А. Монье должен был заявить царю Михаилу, что Альтмаркское соглашение король Густав рассматривает как вынужденное и временное, потому что Швеция была не в состоянии вести войну сразу на два фронта – с кесарем и польским королём. Далее посол должен был снова указать русским на опасность, которую представляла для них контрреформация в Германии. Речь Посполитая активно поддерживала кесаря Фердинанда II в этом направлении, поэтому Густав Адольф предлагал Москве совершить нападение на Польшу, чрезвычайно ослабленную войной со шведами в Пруссии и Ливонии. К этому времени в Стокгольме уже знали, что с аналогичным предложением к царю обращались турки и крымские татары, а посольство хана уже находилось на пути в Москву. Султан и крымский хан планировали также привлечь в союзники шведов. Создавалась уникальная ситуация, в которой одни традиционные враги России собирались в унию против другого её старого врага.

Примечание 96. А. Монье был не первым голландцем, служившим на дипломатическом поприще королю Густаву. В 1616-1617 гг. в Москве находился голландец Исаак Масса, поставлявший шведам сведения разведывательного характера. Заслуги его перед Стокгольмом были так велики, что король Густав пожаловал ему в 1624 г. дворянство. А. Монье дослужился до чина подполковника, потом перешёл на гражданскую службу, стал членом правления Торговой компании Швеции и отвечал за экспорт меди за границу. После выполнения свой миссии в России стал губернатором Грипсхольма, комендантом Передней Померании, комиссаром артиллерии, а в 1634 г. перешёл на саксонскую службу. Конец примечания.

Примечание 97. В своих внутренних документах шведы называли Михаила Романова «великим князем». Конец примечания.

Вслед Монье Стокгольм направил ему дополнительное письмо, в котором поручал отдельно заверить царя в дружбе и полной солидарности в возможной войне с Польшей. Швеция, в случае русско-польской войны, обещала вести себя «угрожающе» в Лифляндии и Пруссии и оттягивать на себя крупные воинские силы Речи Посполитой, так что русским придётся иметь дело с распылённой по границам польской армией. Да и вообще, заявляли шведы, дело может повернуться так, что «дерзкие по нраву поляки не смогут удержаться», первыми нарушат перемирие и дадут Швеции повод вмешаться в военные действия. В таком случае русские могут не сомневаться, что шведы колебаться не станут и вместе с русскими решительно выступят против общего врага.

Экономический раздел инструкции А. Монье предусматривал взаимную помощь в противостоянии с всё тем же общим противником. Русский рынок в это время представлял огромный интерес для западно-европейских стран. Шведская торговая политика преследовала в России три амбициозные цели: осуществлять дешёвые закупки зерна для снабжения своей армии и перепродажи его по выгодной цене на европейских рынках, канализировать архангельскую торговлю на балтийские порты, в первую очередь на Нарву, и совместно с русскими открыть торговый путь на Персию.

Столбовским миром 1617 года шведы, как известно, сами перекрыли русскую торговлю через Балтийское море, и теперь она успешно велась через Архангельск со старыми и испытанными партнёрами – англичанами и голландцами. Интерес последних к Архангельску повысился особенно после того, как шведы заняли Пруссию и взяли под свой контроль все таможенные портовые сборы от Ревеля до Данцига. Предприимчивые и богатые голландцы быстро вытеснили на русском рынке англичан, предлагая более высокие цены на товары и подкупая взятками подьячих, дьяков и бояр, отвечавших за архангельскую торговлю. Когда шведы в 1629 году попытались утвердиться на русском рынке, то обнаружили, что голландцы практически стали там монополистами, а англичанам, немцам, датчанам и французам, не говоря уж о них самих, в России приходилось довольствоваться остатками. У шведов, в частности, не хватало резервного капитала, а царь и патриарх нуждались тогда именно в деньгах, так необходимых на войну с Польшей. Царь, державший в своих руках торговлю хлебом и некоторыми другими товарами, естественно предпочитал продавать его тем, кто предлагал более выгодную цену. Шведские купцы зависели от голландского кредита, но царь векселей не принимал, и тогда им приходилось искать другие пути и средства. Шведы расплачивались за трудности, которые они своей эгоистичной политикой сами создали на своих границах.

Посольство Монье было призвано попытаться разорвать этот порочный круг и помочь шведской торговле. Денег у шведов не было, но зато у них было железо, медь и оружие. Вот эти-то товары в обмен на русское зерно и селитру предлагал Москве король Густав. А. Монье действовал напористо и подал царю обширную жалобу на бесчинства русских чиновников, ответственных за торговлю с Европой и за прекращение торговых операций со Швецией. Так, жаловался он, из обещанных 50 тысяч четвертей ржи русские дьяки отпустили всего 23 тысячи, в то время как голландцы и гамбуржцы скупали рожь в неограниченных количествах. Монье просил царя навести порядок в Архангельске и помочь не только выполнить по ржи заказ, но и увеличить его ещё на 75 тысяч четвертей.

На приёме у бояр 20 февраля (3 марта) 1630 года шведский посол получил на свои предложения и жалобы такой ответ, при котором у него из грудной клетки чуть не выскочило сердце. Реакция царя Михаила превзошла все ожидания Стокгольма! Москва с большим удовлетворением приняла предложение шведского короля о дружбе. Перемирие шведов с поляками было воспринято царём с пониманием и как препятствие для развития отношений со шведами не рассматривалось. В отношении войны с Польшей царь уже принял положительное решение. В июле 1629 года на русской границе появились польские комиссары, которые сообщили о скором прибытии из Варшавы в Москву высоких послов для ведения переговоров о длительном и прочном мире, но русские дьяки комиссаров выслушали и завернули обратно.  А. Монье со слов московских бояр докладывал в Стокгольм, что польский король условия перемирия не соблюдает, а потому «окончания перемирия Его Царское Величество ожидать не собирается, ибо настроен предупредить злые умыслы короля Польши и его приверженцев и напасть на них с оружием в руках». Бояре, встречавшиеся со шведским послом, подчеркивали при этом значение дружественных связей Москвы с Турцией – чтобы «свейские люди» не подумали, что у России нет друзей, и что Москва станет вешаться Стокгольму на шею.

Посол Монье был человеком внимательным и основательным. Он быстро разобрался в московской обстановке и доложил, что главную роль в управлении Россией играет патриарх Филарет, отец царя, и что наступательный союз со Швецией отвечает духу и настроениям энергичного патриарха. Торговые вопросы также были решены в соответствии с пожеланиями шведской стороны. Несмотря на плохой урожай, царь распорядился продать шведам хлеба столько, сколько они просят. То же самое было решено в отношении селитры, которую разрешили вывозить в Швецию без таможенной пошлины. Провинившихся и проворовавшихся московских и архангельских дьяков и архангельского воеводу Дементия Буйносова обещали строго наказать. Была достигнута договорённость о том, чтобы шведы могли держать в России своего торгового фактора98, который будет лично наблюдать за исполнением шведского заказа. Им станет Юхан Мёллер, который весной 1630 года отправится в Архангельск.

Примечание 98. Т.е. представителя. Конец примечания.

В конце 1630 года в отношениях между Россией и Швецией произошёл один неприятный эпизод, заставивший вспыхнуть подозрения Москвы в отношении своего северного соседа с новой силой. Ещё на пути в Москву Антону Монье повстречалось посольство крымского хана, направлявшееся в Стокгольм с предложением о совместных военных действиях против Польши или Австрии. Густаву Адольфу был предпочтителен второй вариант, и для уточнения деталей предстоящего союза с Бахчисараем он отправил в Крым своего посла Бенджамина Барона. На пути в Крым в декабре 1630 года Б. Барон был задержан в Москве и допрошен о цели своей миссии. На вполне обоснованные подозрения русских неудачным образом наложились поступившие из Польши слухи о том, что король Густав якобы договорился с поляками о совместных военных действиях против Москвы. Основанием для таких слухов послужили активные действия шведов в Варшаве по продвижению кандидатуры своего короля на освобождавшийся в ближайшей перспективе – из-за преклонного возраста и болезни Сигизмунда – польский трон. На самом деле, король Густав на избрание себя польским королём рассчитывал мало, а выдвижение своей кандидатуры на польский трон он замыслил как акцию, предназначенную спутать полякам карты при выборе нового короля, вызвать разногласия в их лагере и помешать избранию на трон сыновей Сигизмунда. Москва, изолированная от Европы, не имевшая достоверной и оперативной информации о событиях за границей и наученная горьким опытом обращения с «просвещёнными» европейцами, конечно, имела все основания не доверять шведам. Впрочем, они вскоре рассеялись, потому что из Стокгольма пришли разъяснения, и Барона отпустили восвояси, надеясь на то, что ему в Дикой Степи или в Крыму всё равно не сдобровать. К результатам поездки Б. Барона в Крым мы ещё вернёмся, а пока оставим его на полтора года наедине с буйными запорожцами и дикими татарами.

Попутно отвлечёмся в сторону польских планов Густава Адольфа. Король, выставляя свою кандидатуру на польский трон, делал ставку на поддержку т.н. польских диссидентов – недовольных Сигизмундом III магнатов, в первую очередь представителей лютеранского и кальвинистского вероисповедания99. Среди последних самое видное место занимали литовский полевой гетман Кшиштоф Радзивилл (лютеранин) и лидер кальвинистов Равал Лещинский. С ними наладили и поддерживали контакты эльбингский губернатор и канцлер А. Оксеншерна и рижский губернатор Ю. Шютте. Для осуществления своих планов король Густав послал в Польшу нескольких официальных и полуофициальных представителей.

Примечание 99. Когда Сигизмунд III в конце XVI века взошёл на польский трон, в Республике имелись многочисленные и разветвлённые лютеранские общины. Протестантизм пустил в Речи Посполитой глубокие и прочные корни. Начавшиеся потом по инициативе короля гонения на лютеран и политика недопущения лютеран к государственным постам привела к описываемому нами времени почти к полному окатоличиванию населения, и контрреформация в Польше практически уже закончилась. Конец примечания.

Как всякое междуцарствие, так и польский interregnum был тяжким, смутным и бурным периодом. Положение усугублялось полным истощением польской казны, тревожной внешней обстановкой, болезнью престарелого короля, противоречиями в самой королевской семье. Вторая супруга Сигизмунда австриячка Констанция имела большой влияние на внутреннюю и внешнюю политику Польши и всеми силами стремилась посадить на трон своего кровного сына Яна Казимира и всячески препятствовала избранию королём своего пасынка принца Владислава, сына Сигизмунда от первого брака, формального обладателя царского титула.

Как мы уже упоминали, выдвижение кандидатуры Густава Адольфа на польский трон носило чисто тактический характер и никакой реальной перспективы для избрания оно не имело. Густаву II Адольфу было важно любыми способами ослабить своего старого противника и расшатать государственные основания Речи Посполитой. Известно, что канцлер Оксеншерна весьма скептически отнёсся к этой инициативе своего короля, но как настоящий верноподданный «отдал под козырёк» и приступил к исполнению предначертанного. В конечном итоге оказался прав канцлер, из «избирательной кампании» Густава Адольфа ничего не вышло100, в короли всё-таки выбрали принца Владислава – претендента и на царский титул, и на трон Швеции. Но кое-какой «навар» из своей польской «диверсии» король Густав получил.

Примечание 100. Профессор Н. Анлунд утверждает, что канцлер фактически торпедировал польскую политику Густава Адольфа и действовал на грани измены. Конец примечания.

И тут в шведско-русские дела вторгается новая – эксцентрическая – личность, которая оставила заметный след в истории вообще и сыграла наиболее яркую роль в установлении королём Густавом доверительных отношений с русским царём Михаилом Фёдоровичем, в частности. Речь идёт о французе Жаке Русселе. Отношение к нему как со стороны современников, так и историков всегда было неоднозначным, многое об этом человеке скрыто завесами тайны, но интерес к его личности был неизменным во все времена.

Появление Ж. Русселя на московском небосклоне связано с вмешательством шведов в польские дела. Когда вопрос о выборе нового короля в Польше перешёл в практическую плоскость, канцлер Оксеншерна послал в Варшаву двух своих представителей – Георга Швенгеля и Фридриха Шеффера, которые вступили в контакт с польскими диссидентствующими101 магнатами и постоянно отчитывались о своих действиях перед патроном. Жака Русселя в польских делах использовал сам король Густав, не гнушавшийся никакими средствами для исполнения намеченных планов. Когда француз подвернулся ему под руку, он сделал его своим доверенным лицом и в течение трёх лет, с 1630 по 1633 гг., пользовался его услугами как на дипломатическом, так и разведывательном поприще.

Примечание 101. Т.е. несогласными с властью. Конец примечания.

Впервые имя Жака Русселя в связи с королём Густавом II Адольфом всплывает в 1627 году, когда он, французский юрист из Седана, написал королю Швеции послание, в котором превозносил его заслуги и подвиги, выражал желание с ним встретиться и заявлял о том, что собирается написать обширный труд о шведском королевстве. Юрист-писатель не умирал от скромности и просил предоставить ему возможность вступить в контакт по этому поводу не с доктором Людвигом Камерариусом, шведским резидентом в Генеральных Штатах, который якобы «слегка ревнует и завидует» ему, а с другим шведским представителем. Седанский юрист бескорыстно предлагал королю свои услуги и выражал надежду на то, что окажется ему небесполезным. Вероятно, не получив ответа на первое письмо, Ж. Руссель год спустя пишет второе, но когда и вторая попытка оказалась безрезультатной, он отправляется в Трансильванию. Там, на задворках Османской и Священной римской империй, его карьера делает крутой зигзаг вверх.

Началось всё с того, что в 1629 году к шведскому посланнику в Трансильвании Паулю Штрассбургу, выполнявшему щекотливую миссию короля Густава побудить местного правителя Бетлена Габора к союзу со Швецией и склонить его к выступлению против императора Фердинанда II и короля Сигизмунда III, прибыли двое французов – маркиз Шарль А. Талейран, предок известного потом наполеоновского министра, и его адъютант, юрист Жак Руссель. Последний произвёл сильное впечатление на Штрассбурга знаниями обстановки в Польше, в которой он якобы прожил около семи лет, и быстрым вхождением в доверие к Б. Габору. П. Штрассбург полагал, что острый ум, тонкое чутьё Русселя, хорошее знание им обстановки в восточно-европейских странах, а также симпатии протестантскому делу102 делают его вполне пригодным для использования в антигабсбургских и антипольских мероприятиях, которые готовились в недрах канцелярии Габора. П. Штрассбург снабдил Талейрана и Русселя рекомендательными письмами к турецкому султану, царю Михаилу и королю Густаву и другим европейским потентатам и послал их действовать в интересах короля Швеции.

Примечание 102. По некоторым сведениям, брат Русселя был известным лютеранским проповедником в г. Седане. Сам Ж. Руссель, получил широкое гуманистическое и богословское образование и в качестве доверенного лица вождя французских гугенотов герцога Рогана был направлен в Восточную Европу, чтобы содействовать сплочению там всех антикатолических сил. Конец примечания.

В Константинополе Ш. Талейран и Ж. Руссель познакомились с вселенским и константинопольским патриархом Кириллом Лукарисом и голландским резидентом Корнелиусом Хагой и при их поддержке получили от одного турецкого высокопоставленного чиновника (вероятно, от великого визиря) послание к Густаву Адольфу, в котором шведскому королю предлагалась дружба. В это время в Константинополе находился посол царя Михаила, который уже приступил к осуществлению своего намерения привлечь султана к войне против Польши. В соответствии с инструкциями Б. Габора и П. Штрассбурга, французы вместе с русским послом из Константинополя отправились в Москву103.

Примечание 103. Кардинал Ришелье, заинтересованный, по мнению Б.Ф. Поршнева, в использовании московского фактора в интересах шведско-польского примирения, кроме упоминаемого здесь посла де Курменена направил в Москву – уже под эгидой трансильванского князя – ещё двух своих соплеменников – Талейрана и Русселя. В этом же русле замыслов кардинала следует, вероятно, рассматривать и активность Ж.Русселя, предложившего свои услуги Густаву-Адольфу. Ришелье, таким образом, получал полный контроль за действиями и царя, и шведского короля. В пользу этой версии говорит то обстоятельство, что Ш. Талейран по пути в Москву проговорился о том, что послан в Трансильванию, Турцию и Россию французским королём. Конец примечания.

В русскую столицу французы прибыли 13(24) мая 1630 года, 25 мая (5 июня) получили аудиенцию у царя Михаила и передали ему и патриарху Филарету письма от Лукариса104 и турецкого великого визиря Режан-паши, в которых те призывали Москву помочь Густаву Адольфу деньгами в борьбе с «общими врагами».

Примечание 104. Патриарх К. Лукарис выдвинул план объединения кальвинистской и православной церкви, которому, по сведениям Б. Поршнева, сочувствовал патриарх Филарет. Внезапная и малопонятная смерть Филарета в 1633 году и отстранение его от государственных дел накануне Смоленской войны, возможно, объясняется разоблачением его «еретической» деятельности. Конец примечания.

Переговоры с царём и боярами продолжились два месяца, и в начале июля Руссель получил отпускные грамоты на выезд из России. Во время пребывания в Москве Русселю каким-то образом – вероятно, путём интриг, красноречия и присущего ему искусства обольщения – удалось войти в доверие к царю и патриарху и оттеснить от дел своего патрона маркиза Ш. Талейрана. Говоря современным языком, французу удалось установить прямой и конфиденциальный канал между царём и королём Швеции, и он рассматривался теперь Москвой как самое надёжное и доверенное лицо для общения с Густавом Адольфом. Ш. Талейрана же в Москве постигла печальная участь: его заподозрили в том, что он без разрешения царя намеревался выехать из России с целью примирения австрийского кесаря с турецким султаном, и посадили в тюрьму. Финский историк Сильверсван пишет, что Талейрана обвинили в шпионаже. Некоторые историки считают, что Талейран стал жертвой доноса Русселя, в котором он представил своего соотечественника человеком, враждебно настроенным по отношению к России. Как бы то ни было, но Ш. Талейрану придётся просидеть в русской тюрьме более 5 лет, пока его оттуда не вызволят комиссары Ришелье.

…Из Москвы Руссель направил свои стопы в Германию к Густаву Адольфу. Как написал из Константинополя французский посол Сези, «Руссель из Москвы отправился в Швецию и даже ещё дальше, чтобы привести  в движение дьявольские силы, которые бы укрепили протестантскую партию и подорвали влияние католиков». 28 июля (8 августа) он был в Нётеборге (Орешке), а в августе из Штральзунда написал письмо королю, который в это время был занят расширением для своей армии плацдарма в Померании.

В Штральзунде Ж. Руссель находился около двух месяцев. В отправленном им втором письме королю от 6(17) октября 1630 года он спрашивал, следовало ли ему и дальше продолжать деятельность, начатую по поручению П. Штрасбурга и Б. Габора в части, касающейся России. Ж. Руссель был настоящим французом, и в письме ему, естественно, не удалось избежать ни самовосхваления, ни завышения оценки своим действиям. Впрочем, ему было что рассказать Густаву Адольфу.

Желанный момент для Русселя наступил в том же Штральзунде лишь в ноябре. Король, наконец, выбрал время для аудиенции своему страстному поклоннику. Француз поведал, что ему в Москве удалось войти в доверие к царю и в первую очередь к патриарху Филарету. Россия дала согласие на военный союз с Турцией, Трансильванией и Швецией в предстоящей войне с поляками. Далее Русселю не составило большого труда заинтересовать короля ещё одним особенно заманчивым проектом, вытекающим из его доверительных отношений в Москве: речь шла о вербовке для Москвы армии на территории Германии, которая должна будет открыть военные действия против Польши на её западных границах. Кто первый предложил эту идею, установить теперь трудно. А.Монье, согласно инструкции от 13(23).11.1629 г., имел полномочия предложить царю лишь вербовку служивших в шведской армии иностранных офицеров и закупку оружия и военного снаряжения в Швеции. Не лишено вероятия, что всё придумал Руссель, но не исключено также, что эта идея пришла в голову самим русским – ведь предлагал же царь дать в помощь королю Густаву 12-тысячное войско.

Как бы то ни было, но шведский король с большим энтузиазмом отнёсся к этому грандиозному плану и уже спустя два дня после доклада Русселя дал указание канцлеру Оксеншерне составить для Монье новую инструкцию и готовить его в Москву с важным поручением. Посол должен был выразить царю признательность короля Швеции за реализацию сделки по закупке хлеба, который так нужен был для шведской армии, и хотел бы в свою очередь отблагодарить царя. Поскольку царь не собирался продлевать срок перемирия с поляками и был готов начать с ними войну, король Швеции хотел предложить ему в этом предприятии официальную помощь. Густав Адольф в тот момент не мог первым нарушить Альтмаркское перемирие с Сигизмундом III, но был готов предложить царю «здесь в Германии от своего имени собрать большое и сильное войско из немцев и других иностранцев и бросить его на поляков с этой стороны их государства, в то время как Его Царское Величество нападёт на них с другой стороны». Естественно, что вербовка армии должна осуществляться за средства царя. Она, говорил Монье, не представит для шведов больших затруднений, ибо «немцы – свободный народ, и им всё равно, какому господину служить, лишь бы платили жалованье». Король сам готов назначить места вербовок и отобрать для царя в любом количестве хороших полковников и офицеров105.

Примечание 105. Отметим, что идея вербовки для царя в Германии армии была отнюдь не лишена реальных оснований. В Германии, как мы уже упоминали в другом месте, не было недостатка в наёмниках, готовых за деньги служить любому монарху. Конец примечания.

Монье следовало подчеркнуть особо, что вербовка русской армии под эгидой Швеции нисколько не противоречила шведско-польскому перемирию. Так, например, король Сигизмунд тайно отправил кесарю два полка солдат с полковниками, которые принимают участие в военных действиях против шведов; кесарь беспрепятственно вербовал солдат на территории Польши, и это не считалось нарушением перемирия. А если поляки начнут досаждать, рассуждали шведы, то пусть царь не заключает с ними мира до тех пор, пока он не будет распространён и на Швецию. Главное, что момент для отвоевания у Польши русских территорий, наступил самый подходящий: «поляки измотаны войной и со своими соседями турками и татарами находятся далеко не в лучших отношениях». Вопрос о хлебных закупках в инструкции Монье стоял в самом конце под номером 18, но это нисколько не означало его маловажности. Послу при этом предписывалось всячески вредить голландцам и вытеснять их с русского рынка, но делать это следовало осторожно и незаметно, не давая голландским купцам официального повода для недовольства.

Результатом беседы Русселя с Густавом Адольфом стали вручение французу 5(15) ноября инструкции на латинском языке и верительной грамоты короля, а на следующий день – получение чина надворного советника Швеции. 9(19) ноября он, согласно принятому в дипломатической службе короля порядку, дал клятву о соблюдении мер предосторожности и конспирации и был готов к выполнению ответственных заданий славного короля Швеции Густава II Адольфа.

Григорьев Борис Николаевич


 
Перейти в конец страницы Перейти в начало страницы